Дорогие Гости

2012-07-08T12:32:00.000-07:00

добро пожаловать!

ветви сайта Николая Бокова

чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Вадим Крейд (Iowa, USA). Григорий Ландау

2011-12-03T12:24:00.000-08:00

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Владимир Янкилевский. «Манеж», 1 декабря 1962 года

2011-10-07T10:43:00.000-07:00

Владимир Янкилевский в своей парижской мастерской. Октябрь 2011

(чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсивом)

Манеж. Еженедельный журнал, №45, 2003.
Memoirs of the Manezh Exhibition, 1962. In: Zimmerli Journal, Fall 2003, No.1. Jane Voorhees Zimmerli Art Museum, Rutgers,
The State University of New Jersey, p. 67-78.

Посещение Хрущевым со своей свитой выставки в Манеже 1 декабря 1962 г. стало контрапунктом четырехголосой «фуги», которую играла советская жизнь, четыре голоса которой умело соединили в этот день в кульминации Академия художеств СССР. Вот эти четыре голоса:
Первый: Общая атмосфера советской жизни, процесс политической десталинизации, начавшийся после ХХ съезда КПСС, давший моральный толчок либерализации общества, «оттепели», по Эренбургу, и одновременно обостривший борьбу за власть и влияние между наследниками Сталина и молодой генерацией во всех слоях советского общества, вся инфраструктура которого мало изменилась и уже не соответствовала новым тенденциям реальной жизни. Большие начальники и местные чиновники были в некотором смятении и растерянности перед новыми веяниями и не знали, как реагировать на немыслимые ранее публикации книг и статей, на выставки современного западного искусства (на Всемирном фестивале молодежи в 1957 г. в Москве, на Американской промышленной выставке, Пикассо в Пушкинском музее). То, что одна рука запрещала, другая разрешала.
Второй: это официальная художественная жизнь, полностью контролируемая Министерством культуры СССР и Академией художеств, оплотом социалистического реализма и главным потребителем бюджета страны на изобразительное искусство, которая (Академия), тем не менее, стала объектом все усиливающейся общественной критики за прославление культа личности Сталина, за искажение и приукрашивание картины реальной жизни. Особую опасность для себя академики видели со стороны активизировавшейся молодой части Союза художников, которая откровенно стала демонстрировать в духе времени свою оппозицию Академии. Все это породило у академиков панику. Они боялись потерять свою власть и влияние и потерять свои привилегии, разумеется, прежде всего материальные.
Третий голос – это новые тенденции в среде молодых членов Союза художников и их растущее влияние в борьбе за власть в инфраструктуре Союза художников и Академии. Это молодое поколение, под влиянием изменившегося морального климата, стало искать пути для изображения «правды жизни», что потом стали называть «суровым стилем». Это проявлялось в большей тематической свободе, но с тупиковыми проблемами в области изобразительного языка. Выращенные в питомниках консервативных академических вузов, в традициях реалистической школы конца ХIX века, полностью оторванные от реальной современной художественной жизни Запада, они эстетически и интеллектуально не могли оторваться от этой школы и делали робкие попытки приукрасить «труп», как-то эстетизировать свой убогий и мертвый язык образцами плохо усвоенного пост-сезаннизма, или какого-то доморощенного псевдорусского декоративизма, или дурного вкуса стилизацией древнерусского искусства. Все это выглядело очень провинциально.
Находясь внутри официальной структуры советского искусства и будучи встроенными в ее иерархию, они уже занимали посты в различных комиссиях и выставкомах с привычкой к системе государственного обеспечения (бесплатные творческие дачи, регулярные государственные закупки произведений с выставок и из мастерских, творческие командировки, публикации и монографии за государственный счет и многие другие преимущества и льготы, не снившиеся простым советским работягам, кровную связь с которыми эти художники постоянно подчеркивали). В них-то, как в своих наследниках, академики и видели угрозу своей слабеющей власти.
И, наконец, четвертый голос «фуги» – это независимое и неангажированное искусство молодых художников, которые зарабатывали на жизнь кто как мог и делали искусство, которое они не могли ни официально показать, так как все экспозиционные площадки были под контролем Союза художников и Академии, ни официально продавать по тем же причинам. Они даже не могли купить краски и материалы для работы, так как их продавали только по членским билетам Союза художников. По существу эти художники были негласно объявлены «вне закона» и были самой гонимой и бесправной частью художественной среды, вернее, просто выброшенной из нее. Характерно гневное и возмущенное негодование одного из апологетов «сурового стиля» МОСХа П.Никонова, выраженное им в своем выступлении на Идеологическом совещании в ЦК КПСС в конце декабря 1962 г. (после выставки в Манеже) по отношению к, как он выразился, «этим стилягам»: «Меня не столько удивил тот факт, что, например, вместе с белютинцами в одной комнате были выставлены работы Васнецова и Андронова. Меня удивило, что и мои работы там же. Не для этого мы ездили в Сибирь. Не для этого я вместе с геологами ходил в отряде, не для этого нанимался туда рабочим. Не для этого Васнецов очень серьезно и последовательно работает над вопросами формы, которые для него необходимы в его дальнейшем росте. Не для этого мы несли свои произведения, чтобы их повесить вместе с работами, которые, на мой взгляд, никакого отношения к живописи не имеют» . Забегая на 40 лет вперед, замечу, что в постоянной экспозиции «Искусство 20-го века» в ГТГ теперь моя работа «Диалог» 1961 года и его «Геологи» висят в одном зале (чем, наверное, он очень недоволен).
Другая цитата из этого выступления: «Это фальшивое сенсационное искусство, оно не идет прямым путем, а ищет лазейки и пытается адресовать свои произведения не к той профессиональной публике, где они должны были иметь достойную встречу и осуждение, а адресуются к тем сторонам жизни, которые никакого отношения к серьезным вопросам живописи не имеют».
П.Никонов, будучи уже членом выставкома и «начальником» в МОСХе, прекрасно знал, что все пути к профессиональной публике через выставочные залы были для нас отрезаны, но которая («профессиональная публика»), тем не менее, не зная наших произведений, была готова к «достойной встрече» и «осуждению».
Тенденция, несмотря на безграмотность стиля и полную кашу в голове, очевидна: мы («суровый стиль») – хорошие настоящие советские художники, а они («белютинцы», как он назвал всех других, не делая разницы между студийцами Белютина и независимыми художниками) – нехорошие, фальшивые и антисоветские, и, пожалуйста, дорогая Идеологическая комиссия, не путайте нас с ними. Бить надо «их», а не «нас». Кого бить и за что? Я только что закончил Московский Полиграфический институт. У меня не было мастерской, я снимал комнату в коммунальной квартире. У меня не было денег на материалы и я воровал ночью во дворе упаковочные ящики из мебельного магазина, чтобы делать из них подрамники. Я работал днем над своими вещами, а ночью делал обложки для книг, чтобы немного заработать. Вещи, которые я сделал в это время, я показал в Манеже. Это – шестиметровый пентаптих №1 «Атомная станция» (сейчас в Музее Людвига в Кёльне), трехметровый триптих №2 «Два начала» (сейчас в Музее Зиммерли в США) и серию масел «Тема и импровизация».
«Их» – независимых художников было в Москве всего два-три десятка и они были самых разных направлений в зависимости от своей культуры и взглядов на жизнь, философии и эстетических пристрастий. От продолжения традиций русского авангарда начала века, сюрреализма, дадаизма, абстрактного и социального экспрессионизма, и вплоть до разработки оригинальных форм художественного языка.
Повторю, при всем различии эстетических и философских пристрастий, уровня дарования и образа жизни этих художников объединяло одно: они были выброшены из официальной художественной жизни СССР, вернее, не «впущены» туда. Естественно, что они искали пути для показа своих произведений, были готовы для дискуссий, но не на уровне политического сыска. Их имена теперь хорошо известны, и многие уже стали классиками современного российского искусства. Назову только некоторые: Оскар Рабин, Владимир Вейсберг, Владимир Яковлев, Дмитрий Краснопевцев, Эдуард Штейнберг, Илья Кабаков, Олег Целков, Михаил Шварцман, Дмитрий Плавинский, Владимир Немухин и др.
В начале 60-х под влиянием меняющейся общественной атмосферы стали возможными отдельные полулегальные показы их произведений в частных квартирах, в научно-исследовательских институтах, но всегда в местах, не охваченных контролем Академии художеств и Союза художников. Часть работ через приезжающих в Москву польских и чешских искусствоведов стала попадать на выставки в Польшу, Чехословакию и дальше в Германию и Италию. Неожиданно Московский Горком комсомола организовал «Клуб творческих вузов», то ли с целью дать студентам возможность демонстрировать свое творчество , то ли чтобы контролировать и управлять ими.
Во всяком случае первая выставка этого клуба в холле гостиницы «Юность» весной 1962 года вызвала огромный интерес и резонанс. Я выставлял там триптих №1 «Классический», 1961 (теперь он в Музее Людвига в Будапеште). У официальных властей была некоторая растерянность. В обстановке десталинизации они не знали, что именно надо запрещать, а что нет, и как вообще реагировать. В это же время по приглашению химфака МГУ я и Эрнст Неизвестный сделали выставку в зоне отдыха факультета в здании МГУ на Ленинских Горах. Были и другие подобные выставки с участием независимых художников.
К этой же неангажированной части советской художественной жизни можно отнести и полуофициальную деятельность студии Элия Белютина, бывшего преподавателя Московского Полиграфического института, студентом которого я был на первом курсе (57/58 год). Белютин был изгнан из института профессорами, бывшими «формалистами» 20-х – 30-х годов во главе с Андреем Гончаровым, испугавшимися его растущего влияния. Сами бывшие в свое время гонимыми, они устроили над Белютиным в присутствии студентов позорное и циничное судилище в лучших традициях той эпохи и вынудили его подать заявление об уходе по причине профессиональной некомпетентности. Тогда Белютин организовал студию, как он сам говорил, «повышения квалификации»: «Я работал с художниками-полиграфистами, художниками-прикладниками и хотел, чтобы эти занятия помогали им в их работе. Мне было радостно, когда я видел, что появлялись новые ткани с узорами моих учеников, появлялись на улицах Москвы красивые рекламные плакаты, выполненные ими, или новые модели одежды. Мне было приятно видеть в магазинах книги с их иллюстрациями». На самом деле он, конечно же, лукавил, – это была официально приемлемая версия деятельности его студии и говорилось это в целях самозащиты. Деятельность же его как преподавателя была гораздо шире. Он был выдающимся педагогом и пытался реализовать свой потенциал, обучая студийцев азбуке современного искусства, чего никто не делал и не мог делать ни в одном официальном художественном учебном заведении страны. Студия была очень популярна, ее посещали в разное время несколько сотен студийцев, но, к сожалению, большинство из них усваивали только технические приемы и штампы современного искусства, которые можно было использовать в практической работе, ничего не понимая по существу в методе Белютина, о чем он мне с горечью говорил.
Тем не менее сама атмосфера студии и аура ее преподавателя, упражнения, которые он давал, были окном в современное искусство, в отличие от убогой и мракобесной атмосферы официальной советской художественной жизни, вкусов Академии и МОСХа. Весь трагизм положения Элия Белютина, вынужденного постоянно заниматься мимикрией, чтобы иметь возможность продолжать свое дело и не быть уничтоженным, можно понять, прочитав тот бред, который он вынужден был говорить в надежде спасти студию после выставки в Манеже: «...я твердо убежден в том, что среди советских художников нет и не может быть абстракционистов...» и т.д. в том же духе.
В обстановке неуверенности в удержании своих господствующих позиций академики искали способ дискредитировать силы, реально угрожающие их положению. И случай представился. Случай, который они рассматривали чуть ли не как последний бастион, на котором они могли дать бой своим конкурентам. Этим бастионом они решили сделать готовящуюся в Манеже юбилейную выставку, посвященную 30-летию МОСХа. На этой выставке должны были быть представлены среди других и работы «формалистов» 30-х годов и работы новой и опасной для них молодежи из «левого» МОСХа. Ожидалось посещение выставки руководством страны. Тут не совсем ясно – было ли это запланированное посещение или же академики смогли как-то его организовать. Во всяком случае, они решили максимально использовать это посещение и натравить на своих конкурентов далеких от проблем искусства и имеющих примитивное представление о нем руководителей партии и правительства, используя хорошо знакомые им приемы советской партийной демагогии.
Совершенно неожиданно судьба им подыграла, подкинув подарок. Речь идет о полуофициальной выставке студии Белютина, которая состоялась во второй половине ноября 1962 г. в Доме преподавателя (точно не помню название этого учреждения) на Большой Коммунистической улице. Чтобы придать этой выставке больший вес и характер художественного события, Белютин пригласил в ней участвовать четырех художников, которые не были его студийцами. Он попросил меня познакомить его с Эрнстом Неизвестным, с которым в его мастерской на Сретенке и состоялась наша встреча и договор об участии в этой выставке. Сначала он пригласил Неизвестного и меня, а затем по нашей рекомендации Юло Соостера и Юрия Соболева.
В этом квадратном зале на Большой Коммунистической на Таганке размером примерно 12х12 метров и высотой метров шесть была шпалерная развеска работ студийцев во много рядов, от пола до потолка. Работы трех приглашенных выделялись – скульптуры Неизвестного стояли по всему залу, картины Соостера, каждая из которых была небольшого размера (50х70 см) в общей сложности занимали заметное место и сильно отличались от работ студийцев. Мой пентаптих «Атомная станция» длиной в шесть метров занимал большую часть стены и также не был похож на студийные работы. Работы четвертого приглашенного, Юрия Соболева, потерялись, так как он выставил несколько небольших рисунков на бумаге, которые не были заметны на общем фоне живописи. Выставка проходила три дня и стала сенсацией. Ее посетил весь цвет советской интеллигенции – композиторы, писатели, киношники, ученые. Я помню разговор с Михаилом Роммом, который заинтересовался моей «Атомной станцией» (я думаю, из-за тематической связи с его фильмом «Девять дней одного года») и попросился прийти в мастерскую, но так и не позвонил.
Иностранные журналисты сняли фильм, который уже на следующий день показывали в Америке. Местные начальники не знали, как реагировать, так как прямых распоряжений не было, а милиция на всякий случай, по инерции, «давила» на журналистов – прокалывала шины в их автомобилях, делала дырки в правах якобы за какие-то нарушения. Ажиотаж вокруг выставки «самодеятельного творчества», да еще при огромном внимании иностранных журналистов, был полной неожиданностью для властей, и, пока они чухались и разбирались, она благополучно завершилась. На третий день мы развезли работы по домам. В последние дни ноября нас четверых – Неизвестного, Соостера, Соболева и меня пригласили сделать выставку в холле гостиницы «Юность». Были отпечатаны и разосланы пригласительные билеты, работы повешены и, когда уже стали прибывать первые гости, появились какие-то люди из Горкома ВЛКСМ, под эгидой которого и была организована эта выставка, и стали что-то растерянно лепетать по поводу того, что, мол, выставка дискуссионная, не надо ее открывать для публики, давайте завтра обсудим, как сделать дискуссию, и т.д. и т.д. Мы поняли, что произошло что-то, что изменило обстановку, но не знали, что именно.
На следующий день явилась уже целая делегация, которая после долгих и бессмысленных разговоров внезапно предложила нам зал, где мы сможем повесить нашу выставку и затем провести дискуссию, пригласив на нее всех, кого мы пожелаем, а они «своих». Нам тут же дали грузовик с грузчиками, погрузили работы и привезли, к нашему изумлению... в Манеж, где мы встретили Белютина с его учениками, развешивающих свои работы в соседнем зале. Это было 30 ноября.
Это и был тот подарок, который получили от судьбы академики, точнее, как мы потом поняли, сами для себя его организовали. Именно они решили заманить участников выставки на Б.Коммунистической в Манеж, дав им три отдельных зала на втором этаже, чтобы представить их руководству страны якобы как членов Союза художников и участников выставки «30 лет МОСХа», которые коварно подрывали устои советского государственного строя. Это, конечно же, была наглая фальсификация, так как только один студиец Белютина был членом МОСХа, а из нас четверых – только Эрнст Неизвестный, который, кстати, был представлен и на юбилейной выставке.
Мы сами развешивали работы весь день и всю ночь. Рабочие сразу напились, и мы их прогнали. Я еще успел разрисовать гуашью подиумы под скульптуры Неизвестного. Никто не понимал, что происходит и почему такая спешка. Ночью приезжали члены Политбюро, министр культуры Фурцева, молча и озабоченно обходили наши залы, с нами, конечно, не здоровались и не говорили. Когда ночью нам раздали анкеты, чтобы их заполнить, и велели прийти к 9 утра с паспортами, мы узнали, что придет партийно-правительственная делегация.
В 5 утра мы разъехались по домам. Эрнст попросил меня одолжить ему галстук (у меня был один), так как хотел быть в костюме. Мы договорились встретиться у метро «Университет» в 8 утра. Я проспал, он разбудил меня телефонным звонком. Он поднялся ко мне за галстуком, был гладко выбрит, напудрен, глаза возбуждены: «Я не спал всю ночь, сидел в горячей ванне, проигрывал ситуацию», – сказал он мне. Мы поехали в Манеж.
План академиков был такой: сначала провести Хрущева и всю компанию по первому этажу и, пользуясь его некомпетентностью и известными вкусовыми предпочтениями, спровоцировать его негативную реакцию на уже мертвых «формалистов» 30-х годов в исторической части выставки, затем плавно перевести эту реакцию на своих молодых оппонентов из «левого» МОСХа, сосредоточив на них недовольство Хрущева, и потом привести его на второй этаж, чтобы закрепить разгром «оппозиции», представив выставленных там художников как крайне реакционную и опасную для государства перспективу либерализации в области идеологии.
Итак, драма развивалась точно по сценарию, подготовленному академиками. Проход по первому этажу сопровождался восхищением достижениями академиков, иронической реакцией, сопровождаемой коллективным верноподданическим смехом над «остроумными» шутками Хрущева и его высказываниями по поводу Фалька и других мертвых, очень негативной реакцией на «суровый стиль» молодого левого МОСХа и подготовленным взрывом негодования к «предателям Родины», как их представили академики, выставленными на втором этаже.
Когда вся процессия во главе с Хрущевым стала подниматься по лестнице на второй этаж, мы, стоявшие на верхней площадке и ничего не понимающие в том, что происходит, наивно предполагая, что посещение Хрущевым откроет новую страницу в культурной жизни и нас «признают», по идее Белютина («Надо их поприветствовать, все-таки премьер-министр»), стали вежливо аплодировать, на что Хрущев, грубо нас оборвал: «Хватит хлопать, идите, показывайте вашу мазню!», прошел в первый зал, где были представлены ученики студии Белютина.
Войдя в зал, Хрущев сразу стал орать и искать «зачинщиков» выставки на Б.Коммунистической. Было два эпицентра разговора: с Белютиным и с Неизвестным. Кроме того, были ругань и угрозы, обращенные ко всем, и, на периферии события, несколько точечных вопросов к ученикам студии, на чьи работы, стоя посередине зала, случайно указывал палец Хрущева. Странно, что эту драму так легкомысленно, в стиле мыльной оперы, сосредоточившись на бесконечных повторах слова «педерасы», описывают несколько периферийных участников, случайно попавших в «фокус» внимания Хрущева, вернее, его пальца.
Запомнившиеся мне эпизоды были следующие:
Хрущев, после гневной тирады, обращенной ко всем художникам, грозно спрашивает у Белютина: «Кто вам разрешил устроить выставку на Большой Коммунистической и пригласить иностранных журналистов?». Белютин, оправдываясь: «Это были корреспонденты коммунистических и прогрессивных органов печати». Хрущев восклицает: «Все иностранцы наши враги!». Кто-то из белютинцев спрашивает, почему Хрущев так негативно относится к их работе, тогда как сам открыл процесс десталинизации в стране. На что Хрущев очень твердо: «Что касается искусства, я – сталинист».
Что-то пытается доказать Неизвестный. Ему хочет заткнуть рот министр Госбезопасности Шелепин: «А где вы бронзу берете?». Неизвестный: «На помойках нахожу водопроводные краны». Шелепин: «Ну, это мы проверим». Неизвестный: «А что вы меня пугаете, я могу прийти домой и застрелиться». Шелепин: «А вы нас не пугайте». Неизвестный: «А вы меня не пугайте». Хрущев ко всем: «Обманываете народ, предатели Родины! Всех на лесозаготовки!». Затем, передумав: «Пишите заявления в правительство – всем иностранные паспорта, довезем до границы, и – на все четыре стороны!».
Он стоит в центре зала, вокруг члены Политбюро, министры, академики. Белое лицо внимательно слушающей грязную ругань Фурцевой, зеленое злобное лицо обсыпанного перхотью Суслова, довольные лица академиков.
Хрущев наугад показывает пальцем на одну, другую работу: «Кто автор?». Спрашивает фамилию, говорит пару слов, но это уже относится скорее к биографии случайно выбранных, чем к драматизму самого события. Повторяю, главными атакуемыми были руководитель студии Э.Белютин и Э.Неизвестный.
Затем все, вслед за Хрущевым, плавно перетекли во второй зал, где были экспонированы работы Юло Соостера (одна стена), Юрия Соболева (несколько рисунков) и мои три стены – пентаптих «Атомная станция» 1962-го года, триптих №2 «Два начала» 1962-го года и двенадцать масел из цикла «Тема и импровизация, тоже 1962-го года. Сначала Хрущев увидел работы Соостера: «
– Кто автор?
Вышел Юло.
– Как фамилия? Что это вы такое рисуете?
Юло стал, от волнения с очень сильным эстонским акцентом, что-то объяснять. Хрущев напрягся, что это за иностранец? Ему на ухо: «Эстонец, сидел в лагере, освобожден в 56-м году». Хрущев отстал от Соостера, повернулся к моим работам. Ткнул пальцем в триптих №2:
– Кто автор?
Я подошел.
– Как фамилия?
– Янкилевский.
Явно не понравилась.
– Это что такое?
– Триптих №2 «Два начала».
– Нет, это мазня.
– Нет, это триптих №2 «Два начала».
– Нет, это мазня, – но уже не так уверенно, так как увидел две цитаты из Пьеро делла Франческа – портрет сеньора де Монтефельтро и его жены, коллажированные в триптих. Хрущев не понял, это я нарисовал или нет. В общем, он немного растерялся и, не получив поддержки от академиков, перешел в другой зал.
Я был настолько потрясен всем абсурдом и необъяснимой для меня несправедливостью происходящего, что по наивности готов был вступить с Хрущевым в дискуссию об искусстве, но я знал, что в соседнем зале Эрнст очень серьезно готовится к разговору с Хрущевым, и из композиционных соображений решил не начинать дискуссию, оставив ее режиссеру Неизвестному. (Когда, потом, я сказал об этом Эрнсту, он был очень удивлен: «Ты об этом подумал?»). Я не мог понять, в чем моя вина перед государством. Хрущев разговаривал с нами как с пойманными с поличным вражескими диверсантами. Мне было 24 года (я был самый молодой из выставленных на втором этаже) и, живя в бедности, сделал эти вещи, которыми, откровенно говоря, я был очень доволен и которые сейчас, по прошествии сорока лет, считаю одними из лучших из того, что я сделал, и почему это вызывает такую озлобленную немотивированную реакцию?
Итак, все двинулись в третий зал, где были выставлены скульптуры Неизвестного. Лебедев, советник Хрущева, через которого Твардовский лоббировал (пробивал?) разрешение печатать «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, задержался около «Атомной станции» и стал нас с Юло успокаивать, что, мол, работы талантливые и все обойдется. В зале Неизвестного академики стали через голову Хрущева нападать на него, почувствовав, что наступил решающий момент. Эрнст их оборвал, сказав довольно резко: «А вы помолчите, я с вами потом поговорю. Вот Никита Сергеевич меня слушает и не ругается». Хрущев улыбнулся и сказал: «Ну, я не всегда ругаюсь». Потом Хрущев приводил много примеров хорошего, как он понимал, искусства, вспоминая и Солженицына, и Шолохова, и песню «Рушничок», и нарисованные кем-то деревья, где листики были как живые. Характер диалога с Неизвестным менялся, сначала больше говорил Хрущев, затем Эрнст овладел положением и сам стал вести Хрущева по залу, давая, например, такие объяснения: «Это крылья, символизирующие полет». Он показал несколько официальных проектов и памятник Гагарину, и Хрущев стал с интересом слушать. Академики очень нервничали, они явно упустили инициативу. Закончив экскурсию, Хрущев попрощался с Эрнстом за руку и сказал вполне доброжелательно: «В вас сидит ангел и черт. Ангел нам нравится, а черта мы из вас вытравим». На этом закончилась эта встреча.
Мы не знали, чего ждать. На всякий случай я собрал записные книжки и отвез моему другу Вите Пивоварову. Затем поехал к родителям их предупредить о возможных репрессиях. Когда я рассказал, что «довезем до границы, и – на все четыре стороны», мама неожиданно воскликнула: «Неужели выпустят?».
Через несколько дней я узнал, что белютинцы написали письмо в ЦК, где объясняли, что они хотели воспеть «красоту русской женщины». Это с негодованием цитировалось в газете «Правда». Как дальше развивались события, довольно хорошо известно. Встреча с деятелями искусства на правительственной даче, куда я, уже все поняв, отказался дать свои работы, затем заседание Идеологической комиссии ЦК с молодыми деятелями культуры, где я был и с удивлением и любопытством наблюдал фарс «доброжелательной» критики чуждых тенденций в советском искусстве и верноподданические и оправдательные выступления многих деятелей культуры. Вот цитата из выступления Б.Жутовского – одного из студийцев Белютина, на которого указал палец Хрущева: «Я считаю, что мои работы, выставленные на выставке в Манеже, формалистичны и заслуживают той справедливой партийной критики, которую они получили». И далее: «Я благодарен партии и правительству за то, что, несмотря на все наши серьезные ошибки, нам дана возможность в здоровой творческой обстановке обсудить важнейшие вопросы развития нашего искусства и помочь нам найти правильную дорогу в нем». Затем триумф сталинских академиков и их победу над «левым» МОСХом. Нас же, «независимых», впервые признали как существующих, обрушив на нас шквал газетно-журнальной брани. Получать заказы в издательствах стало трудно, пришлось работать под псевдонимом. Но победа эта была декоративной, она уже не соответствовала динамике либерализации общества.
Через два-три года стали появляться и интересные книги и переводы, продолжались выставки в научно-исследовательских институтах, концерты современной музыки. Это уже невозможно было остановить, несмотря ни на какие запреты.

Париж, февраль 2003 г.

Григорий Яблонский. Австралийский Лев Толстой

2011-10-03T05:23:00.000-07:00

Ольге Яструбецкой

Австралия – удивительная страна. Я убедился в этом, посетив её лет 7 тому назад, а убеждения свои я, как правило, не меняю.
Кенгуру, похожие то на больших зайцев, а то на на героев знаменитого фильма «Аватар» – скакали в 10 метрах от меня. Я видел их, стоя на пороге дома, в котором я жил. Удивительно, конечно...
Меня возили по Мельбурну, а за рулём была удивительная женщина, врач. Кстати говоря, уроженка не Австралии, а города Харькова. «Ай-я-яй, голубчик, вот уж никогда от тебя не ожидала », – так она реагировала на неправильный обгон. А когда её «подрезали», замечала что-то в роде: «Дорогой мой, что с тобой сегодня, ну нельзя же так!» Удивительно, правда? Вы скажете: «Так не бывает!» Но вот было же!
И, наконец, аэропорты. В то время я не видел столь разумно организованных. Никакой толчеи, ясные надписи, быстрое оформление, короткие переходы... Я проходил контроль в аэропорту Канберры. Впереди меня был гигант, ростом не меньше 2 метров. Светловолосый, на спине – автопортрет художника Рембрандта.
“Take your shoes off” («Снимите вашу обувь»), – говорят ему.
“No!” («Нет!»), – отвечает он.
“Please take your shoes off” («Снимите вашу обувь»), – твёрдо повторяют ему.
“No!”(«Нет!»), - твёрдо повторяет он.
“What’s a matter? Take your shoes off!” («В чём дело? Снимите вашу обувь»), – кричат гневно.
“No!”(«Нет!»), - отвечает он и поясняет спокойно: «У меня нет обуви. Я босой»
Потрясающе! Контролёры и я смотрим на его ноги. На них нет обуви. Он босой, в этом нет никаких сомнений. Его пропускают.
Я прохожу тоже и иду к своим воротам – это практически рядом. Усаживаюсь, оглядываюсь. И что же я вижу? Гиганта. Он бос и бородат. Лицо значительно, есть и мысль, и вдохновение. Мы сидим, ожидаем нашего самолёта на Брисбейн. И вот к гиганту подходит человек в служебной униформе и говорит примерно следующее: «Уважаемый господин! В нашем аэропорту нет ограничений на тип обуви, в том числе можно ходить и босым. Именно поэтому Вас пропустили через контроль, это совершенно правильно! Но рейс на Брисбейн осуществляется компанией «Qantas», я – её представитель. Согласно политике нашей компании членам команды и пассажирам во время рейса запрещается находиться на борту с босыми ногами по медико-гигиеническим и социальным соображениям. Так что Вы должны найти обувь и надеть её».
«К сожалению, не могу этого сделать, – возражает босой. – Дело в том, что я – буддист, а мы, буддисты, часто ходим босые». Среди ожидающих отлёта он замечает женщину в сари и обращается к ней за поддержкой.
«Пожалуйста, подтвердите, – попросил он, – что мы, буддисты, очень часто не носим обувь»
«А я – не буддистка, – сказала женщина. – Я из Индии».
И вдруг нас попросили на самолёт, и разговор закончился, и гигант куда-то исчез. Я вошёл в самолёт, уселся на своё место и увидел его рядом с собой. И тут я не утерпел: «Как же Вы решили эту проблему?» – спросил я (разговор шёл, естественно, на английском языке). Он приподнял штанины. Я увидел тупоносые коричневые туфли. «Подарок компании «Qantas», – заметил он. «Замечательно! – воскликнул я. – В следующий раз я – по вашему примеру приду на посадку без ботинок и без рубашки, а, может быть, и без брюк...»
Он улыбнулся.
«А чем Вы вообще зарабатываете на жизнь?» (“What are you doing for living?”), – cпросил я.
«Я - художник»( “I am an artist”), – сказал он.
«Ну что ж, – сказал я. – Тогда мне всё понятно. Насколько я знаю, у художника есть два пути. Один – это путь напряжённейшей работы, дело жизни. Как у Рембрандта на вашей спине. Другой – путь поступков, делать что-то удивительное, остающееся в памяти людей.
«Я выбрал третий путь», – сказал мой спутник. Он снял с ног обувь и уложил её в какой-то мешок.
«И что же это за путь?» – поинтересовался я.
“I have a rich wife” («У меня богатая жена»), - cказал он.
И тут он показал мне фото. Остров Тасмания. Он стоит на берегу океана. Сзади – бунгало с большой верандой. Он с женой и дочкой. Крупные, светловолосые. Дочка прислонилась к нему, он обнимает жену.
И, конечно, – босой.

14 августа 2011 года. Сент-Луис

Алексей Макушинский

2011-04-18T04:44:00.001-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Михаил Бараш. Из книги "Говорящие часы"

2011-03-02T13:12:00.000-08:00

Времени сейчас было 14 секунд, 42 минуты и 3 часа

Нет ничего, в чем бы я себя не узнал

Ангелы и демоны, как на шахматной доске перед партией

Писание другу двух строчек мейла сопровождается десятком посторонних и лишних чувств

Горожанин в лесу замедлил шаг, встал и немного постоял вместе с деревьями

За ночь мир переродился. Найти в чем

Твои глаза, твоя кожа; твоя кожа это твои глаза

Если у меня будет рычаг, совпадающий с земной осью. Дальше забылось

Бог это то, из чего вы стараетесь исходить в поступках

Русская литература, или литература авторов, живущих в домах кратных двадцати трем

Группы интересны исключениями, личности правилами

Никто не прочь пострадать, но по-своему

То же Фрейд. Превращение всех в себя

Рембрандт мыслил кистью, писал мыслью, мылился моськой

Между элитой и массой не без взаимной уступчивости

Какое вознаграждение найти ошибку в своем пренебрежительном мнении!

Некоторые богословы учат годами не прерывать поцелуя

Злак произрастет и без хлебопашца; хлебопашец обременит себя трудом и без злака

Вообразить себя с толпой женщин в припадке восторга таким, как голубевод, поднимающий стаю в небо
Пятидесятилетний щенок

Вышел купить мяса и овощей; вернулся с фруктами и пирожными

Тошнотворно грязня кухня и аппетитная чистота туалета

Всю жизнь ощущал себя птенцом, проклевывающимся из яйца, почему так и не обзавелся собственным гнездом

Ни от какого себя не отказывайся

У меня кот клянчит пищу жалобней, чем у нее

Скромно, смерть не за горами

Всего не передумаешь

Исполняются мои надежды, но совсем по-другому

Всякий, кто обо мне напишет, солжет

Чем выше разум говорящего, тем труднее кому-нибудь его переврать

Смерть это просто, это «я» и «не-я» меняются местами

Очередные посиделки Русских писателей Парижа (РПП) и их друзей

2011-02-09T06:02:00.000-08:00

Чтобы увеличить картинку, нажмите на нее курсором

Официальная часть на этот раз была насыщенной. Читает Владимир Батшев.

Виталий Амурский выступил с эпиграммами... вот некоторые:

Строитель

Памятником падшим

В диктатуре лжи

Складывает Батшев

Книжек этажи.

По поводу полученной недавно по почте новой книги Татьяны Ивлевой

Гуща кофейная, ну, подскажи,

Ангелы добрые всё еще с нами?

Если так мудры страницы "Канджи",

Что же найдем мы теперь в "Талисмане"?

(Имеются в виду две книжки стихов Ивлевой)

В зените

Когда бы люди

Летали как верблюды,

Сказал бы я: Загреба

Загреб полнеба!

(Имеется в виду роман Владимира Загребя "Летающий верблюд")

По случаю переводов с французского

В словесности российской Фрэнсис Понж

Без Ары Мусаяна был бы бомж.

Согласен, но замечу в кулуарах:

Кем был бы без него сегодня Ара?

(В журналах "Мосты" и "Литературный Европеец" публиковались переводы Ары Мусаяна стихов Понжа).

Редкий снимок: фотограф Владимир Сычев, снявший всё остальное.

Татьяна Ивлева читает стихи из своего нового сборника "Талисман". Ну, а Николай Дронников, как всегда, в первом ряду... (-- В.А.)

5
А теперь к делу! А то все литература...

Однако Дронников не устоял перед шармом лирического дара Ивлевой.

Наблюдатель наблюдает.

Увенчание Музы Тани Ивлевой.

Батшев, Боков, Загреба... Союз нерушимый (тсс!)... -- В.А.

10

Что же хочет показать Боков? -- В.А.
11

Амурский и Ивлева. Поэты и за столом -- поэты. -- В.А.
12

Горькие новости с исторической родины...
13
Амурский погрузился в себя... Волна новых образов захлестнула поэта (?)...

14

Как не вспомнить о трудной доле русского писателя в изгнании...

15

Первым вышел на балкон Николай Дронников.

"Если нет среди писателей Владимира Загребы, значит, он фотографирует, - подумал Шерлок Х. - А если Сычев среди них, -

напряженно размышлял сыщик, - то не он сделал этот снимок!"

Cтенограмма одного «чаепития» в Пютищах

28 января 2011 года. Записал В. Загреба

12.15 – Пюто. (К сведению непосвящённых: это там, где, гримируясь под нью-йоркский Манхэттэн, стеклобетонный Дефанс царапает небо на западе Парижа – хотя Пюто, рядом с этим столпотворением – словно сосед из иной Франции, провинциальной, спасающейся от наступающих мамонтов современности ) . Именно сюда неожиданно (хотя и не в первый раз) приехали дорогие гости из-за границы: писатель, издатель В. Батшев и поэт Т.Ивлева. Автобус из Германии сбросил их в Гальени (есть такой международный автобусный вокзал в Париже). И – сразу ребята рванули в Пюто.
12.16 – Писатель Ара Мусаян, чьё переводческое бюро, а по совместительству «корпункт» «Мостов» и «Литевропейца», радушно открыл объятья.
12.17 – На пороге появилась группа русских парижан доперестроечного разлива: поэт В. Амурский, художник Н. Дронников, фотограф В.Сычёв, писатель В. Загреба.
12.18 – Писатель Н. Боков, из той же плеяды, уже звякал стаканàми, на письменном столе, покрытом бумажной скатертью, пестрели разногодичные переводы хозяина, сам он (Мусаян) с восточной щедростью и европейским вкусом раскладывал всё, что Бог (кто ещё как не Он!) послал.
12.45 – После непринуждённых объятий литературную часть чаепития (чай, в самом деле, тоже был) открыл В.Батшев, который сходу прочёл 10 страниц из своего нового романа, то ли про кота, то ли про тигра, который гуляет сам по себе, а также по известным писателю из Франкфурта «ам» Майна парижским крышам.
13.07- Слово взял Виталий Амурский, начав с (не по-стахановски) ударной эпиграммы:
Памятником павшим
В диктатуре лжи
Складывает Батшев
Книжек этажи.

13.17 – В этот момент выплыла, чтобы не сказать «взошла» на звёздном горизонте Пюто, Татьяна Ивлева, которой он ангельским голосом пропел:
Гуща кофейная, ну, подскажи
Ангелы добрые всё ещё с нами?
Если так мудры страницы «Канджи».
Что же найдём мы теперь в «Талисмане»?

Про кофейную гущу – не для рифмы! Дело в том, что Танечка – человек талантливый не только в поэзии, но в гаданиях такого рода...
13. 45 – Коля Дронников не выдержал и «плеснул» себе (как пели ангелы у Венички Ерофеева) красненького. Тут все ещё больше оживились.
14.20 – Дым висел коромыслом.
Часы остановились... безвременье – Боков ничего не читал.
15. 15 – Н. Дронников, строго окинув «присутствие» и указав многозначительно на Бокова, объявил: «У всех истоков всего и вся стоит Коля. Он – первый. Ещё когда вы играли в куклы... Боков первый вынес «чемотан» с Чмотановым! Я никому не позволю трогать на его голове хотя бы один волос»...
15.16 - Воцарилось молчание, из которого можно было заключить: никто не понял души прекрасного порыва художника...
15.47 – Четыре бутылки красненького (среди которых была одна «Макеевка»-Сэнт- Эмильон, гранд крю – то есть особо редкое – 2005. В этот год Бахус надрывно смеялся и только это и пил, и поэтому эта «Макеевка» в Бордо бралась французами с боем) не были опрокинуты на «переводчикову» скатерть. Радость общения с зарубежными гостями была налицо. Поговорили про нашего американца Н. Пырегова, из холодильника имени которого тоже вытащил несколько бутылок известного русского питья. И тут все вдруг словно осознали – какая удача, когда можно поговорить на своём... и по душам!
16. 45 – Все «мужики» встали на колени и протянули руки с бокалами к единственной и неповторимой музе этого дня, месяца, года, десятилетия....
17. 00 – Писатель В. Загреба позавидовал и сказал писателю В.Батшеву: «Чтобы я так жил и меня... «так жили»!
17.1О – В. Батышев сказал вдруг: «А хорошо ребята, что мы пролезли в форточку».
Все дружно согласились.
17. 37 – Дронников Коля смотрел в стену и твердил : «Сам не дойду... Сам не най-ду...». Ивлева, дружески прижимаясь к художнику, мурлыкнула: «А самому и не надо... доведём... а кроме того: кто ищет, тот всегда дойдёт».
17. 45 – Володя Сычёв в последний раз чего-то там счёлкнул и помахал «Никоном»:
–Ну, до шестого апреля. Дронников поднял голову : «Седьмого. У меня выставка»!
18.00 - В.Загреба вдруг подумал с тоской: «Опять 3 часа в «пробке»...
!8.15 – Танечка тоже поднялась... Ну, с «Талисманом»... вас.
18.30 – Все двинулись... А. Мусаян, оборотнем, закрыл двери на два оборота: «Ну, слава Богу, ничего не побили»...

P.S. Проверено.
В.Амурский.

Зоя Капитонова. Дневник

2010-12-21T04:25:00.000-08:00

От публикатора. Тысячи страниц - вот что такое "Дневник" москвички Зои Капитоновой. Он вырастает в "дневник эпохи", в рассказ живого наблюдательного человека о своем времени. Никогда не надоедающие подробности, свобода стиля, словарь скорее изысканный, свободный от русской неряшливости и утомительности англицизмов, выгодно отличают прозу Капитоновой от литературной продукции на русском языке. Иногда от "Дневника" веет прустовским началом, хотя он остается записью текущей повседневности, а не воспоминанием о ней.

)0(

Сегодня
(из « Дневника» Зои Капитоновой)

…вчера я стала немножко заболевать, чуть-чуть стала подниматься температура.
и было мне немножко скучно.
и вдруг я подумала: да, вот я в таком доме и то мёрзну, а как же подопечные Доктора Лизы? они же вообще – на улице, на снегу...
я схватила кастрюлю, сварила бульон, налила его в термос, взяла несколько кусочков хлеба и пошла искать кого-нибудь одинокого и мёрзнущего.
я совсем перестала скучать и резко выздоровела, я летела к метро Цветной Бульвар как на крыльях.
как будто летела в бесконечной жизни, просто ноги нужны как будто на машине едешь, но отчетливо видно, что я-водитель отличаюсь от меня-тела-машины.
это была эйфория, счастье поработать некоторое время в церкви.
снежок был чудесный, свет от витрин, ёлочки праздничные...
спросила в ларьке, нет ли у них одноразовых стаканчиков, продавщица сказала, есть. я спросила, сколько стоят. она сказала, что два рубля.
я сказала: дайте мне, пожалуйста, один. нет. лучше три.
она дала три стаканчика.
заглянула в метро. около дверей, где горячий воздух, грелись трое бродяг.
я спросила их, не хотят ли они горячего бульона.
они сказали, что хотят. я раздала им стаканчики и налила бульон из термоса.
сказала, что хлеб ещё есть, они поблагодарили и отказались, сказали, что у них есть хлеб. радовались, что горячее.
почему-то от этого события счастье, и от того, что совпадение: три стаканчика на трёх человек.
я не успокоилась, пошла снова в ларёк, купила много стаканчиков.
пошла домой, сварила новый бульон.
налила в термос и пошла искать новых людей.
дошла до Пушкинской. там никого не было. в переходе меня встретила девочка, которая обнимала людей, всех по очереди, и меня она тоже обняла и поздравила с наступающим новым годом, и я тоже обняла её.
я пошла дальше. я была рада ей, но ещё немножко боялась, вдруг она карманный вор. хотя мне не хотелось её огорчать подозрениями.
я вышла на улицу из перехода и пошла по бульвару в сторону Арбата.
прошла мимо Большого Вознесения. было тихо и празднично.
и совершенно счастливо.
всё было как в детстве, когда тело ещё не тяжелое, когда нет страданий, когда всё звонкое, понимаешь? когда пространство звонкое, когда упругое всё вокруг, и такое живое, и когда прозрачный воздух, и счастье какое-то начальное, как с чистого листа...
как будто страданий вообще не было.
я дошла до Арбатской, поискала там, никого не нашла, решила ехать на киевский вокзал.
у меня с ним много связано. я знаю там зал ожидания, в котором холодно, и в прошлый раз, когда я не решилась ночевать в домах, я была именно там.

*
на лестнице на Арбатской звёздочке я заметила бабушку с палочкой, очень медленно спускающуюся вниз. её поддерживала под руку девушка, я подумала, что внучка.
но всё равно подошла поближе, спросила, не нужна ли помощь.
сначала бабушка сказала, что справится, но потом спросила, далеко ли мне ехать.
я поняла, что это приглашение, и взяла её под руку.
мы познакомились с девушкой. оказывается, она не внучка и не родственница, она просто девушка, которая помогает бабушке, и её зовут Саша.
бабушку зовут Паня, и ехать ей надо на станцию Фили. бабушка сказала, что она возвращается со службы, сегодня праздник св. Николая.
решилась ехать так далеко и в холод, и с такими медленными ногами.
она сказала, что обязательно нужно на праздник, ведь это её любимый святой.
он ей помогает каждый день.
я спросила, не хотят ли они горячего бульона.
они не отказались. очень удивлялись, откуда у меня с собой термос с бульоном, а он ещё был такой ароматный...
мы разговорились с Сашей. она работает официанткой, учится на театральном факультете в каком-то институте.
вообще, я тебе скажу, она необыкновенная красавица.
я очень хотела подружиться с таким человеком.
когда я тебе говорила, что хочу встретить мальчика, и знаю, что его встречу, и какой он будет – я имела ввиду примерно такого человека.
только она не мальчик, а девочка.
я показала бабушке иконку св. Николая, которая была у меня с собой в кармане.
бабушка не сильно удивилась, потому что она очень глубоко верующая и знает, что это он нас встретил. просто она радовалась.
для неё всё уже очевидно.
но я на самом деле боялась показывать, как бы не было внешнего и показухи, потому что эта иконочка моя дорогая, я её люблю, и не хочу ей как бы хвастаться, что ли...
мне стало страшно, я загрустила.
но потом решила не обращать внимание на страх и грусть, и подумала, что я конечно люблю хвастаться, но Бог всё может исправить, и такое тоже.
Саша рассказывала про свою учебу, я рассказала ей некоторые истории, соседи по вагону стали смеяться. я старалась, рассказывала с паузами и с выражением.
Саше понравилось, и мы стали ещё больше друг друга расспрашивать.
мы довели бабушку до одной из улиц на Филях, она с нами попрощалась, дальше пошла одна. не стала просить её до дома вести. думаю, она немножко испугалась, слишком резко попрощалась, сказала, что не хочет больше нас мучить.
мы не стали говорить, что мы не мучаемся, просто послушались и оставили её, и пошли в метро.

*
я пригласила Сашу к себе в гости.
по пути мы зашли в магазин, Саша купила бутылочку розового шампанского.
мы разговаривали до 4-х часов ночи.
Саша сказала мне, что она сразу заметила, что я отчасти мальчик, сказала, что у меня такая энергия. она сказала, что удивилась, как я, когда подошла, сразу взяла всё в свои руки, всё решила, а она, когда бабушка попросила её помочь, растерялась и испугалась, мало ли, вдруг это подставная бабушка, а за ней бандиты.
такое может быть у нас.
Саша сказала, что сразу почувствовала, что эта бабушка из другого мира, какая-то мистическая, особенная.
а она и правда была особенная, какая-то светлая бабушка, и лицо у неё такое было светлое...
Саша сказала, что у меня меняется лицо и я бываю разной, и я уже несколько раз изменилась за время нашего разговора, я была и мальчиком, и девочкой.
Саша сказала, какая она бывает, когда мальчик. я удивилась сходству.
я спросила: какой ты мальчик? что ты можешь сказать о себе, когда ты мальчик?
она сказала: я по-другому смотрю.
я чуть не остановилась от неожиданности, потому что когда я мальчик, я тоже по-другому смотрю.
я стала спрашивать дальше.
она сказала, что она добрый мальчик, она принц.
она хочет защищать.
я сказала, что я, когда мальчик, других людей могу не очень замечать.
хотя сейчас, когда я пишу тебе, понимаю, что я бываю разными мальчиками...
Саша сказала мне, что её любимый сейчас уехал в Париж.
я чуть не вскрикнула от неожиданности, погладила её по плечу и сказала, что она назвала заветное слово.
я сказала, что у меня в Париже живет любимый человек, и я тоже хочу туда съездить.
Саша рассказала мне, что её любимого зовут Оля, это девушка.
она художница.
потом мы долго секретничали, и она рассказывала мне, как всегда с детства была больше мальчиком, как любила девочек, и как первый раз стала встречаться с девушкой. как они прятались от мамы этой девушки, это были интересные приключения.
она рассказывала всё это как-то уютно, весело, расслабленно, иронично.
красиво.
и я немножко испугалась Саши, потому что она меня волновала, она вызывает во мне некоторые желания тоже....
когда она больше девочка. да и когда мальчик тоже – в это время я чувствую себя девочкой.
... но я не хочу их воплощать в жизнь. я испугалась, что буду теперь страдать.
но потом этот страх я тоже прогоняла превращением в кузнечика, музыкой и ещё всякими другими способами. гантельками, одеждой, чашечкой кофе, английскими карточками...
у нас много было времени. мы успели очень много чего рассказать друг другу.
с трудом решились разойтись спать.

*
утром я разбудила её. и она очень красивая была с утра.
как принцесса.
мне было приятно за ней ухаживать. я приносила ей кофе, хотела всё для неё сделать, чтобы ей было уютно и счастливо.
мне нравится, как она не пугалась моей заботы, как принимала легко...
она невероятная.
потом мы думали, куда пойти. как раз воскресенье.
или в музей, смотреть портрет старушки Рембрандта, или в книжный магазин, купить книжечку-тетрадочку, или в Декатлон за детской обувью.
в Декатлоне продаются туристические вещи, там приятно, там очень всё такое бодрое. мы решили пойти туда.
покатались на самокатах.
мы с Сашей устали.
всё-таки легли в 4, проснулись в 11 и много ходили по магазину.
нашли кафешку, и Саша купила нам обед. мы долго отдыхали за столиком. разговаривали о жизни и о чудесах.
ты знаешь, такое доброе чувство присутствия в настоящей жизни...
когда находишься внутри счастья. ничего не нужно искать. и не скучно.
просто живешь.
когда мы ехали обратно, Саша сказала, что в следующую субботу будет встречать Олю в Шереметьево.
а я хотела давно прокатиться туда, посмотреть на самолёты, представить, что кто-то сейчас полетит в ту сторону.
Саша сказала, что мы можем вместе съездить.
я сказала, что Оля будет ревновать. Саша согласилась.
мы расстались на Китай-городе, в вагоне, Саша поцеловала меня в щёку.

Рудольф Фурман "Новый Журнал", Нью-Йорк

2010-12-04T12:46:00.000-08:00

"Русские писатели Парижа" приняли гостей,

приехавших из Америки и Германии...

В ожидании Фурмана

Рудольф Фурман

Леся Тышковская, Ара Мусаян, Владимир Сычев

Настя, Ара Мусаян, Леся Тышковская

Владимир Батшев, Сесиль Одарченко, Николай Дронников

Сесиль Одарченко, Николай Дронников

Владимир Загреба, Ара Мусаян, Рудольф Фурман, Виталий Амурский

Состоялась премьера "Открытие холодильника имени Николая Пырегова", прошедшая с большим усмехом...

Дарственная наклейка

Татьяна Ивлева прочитала стихи (видео)

Arkadi Vaksberg. Le laboratoire des poisons. De Lénine à Poutine. Аркадий Ваксберг. Лаборатория ядов. От Ленина до Путина

2010-11-01T12:26:00.000-07:00

Buchet/Chastel, 2007. 250 p.

Французский историк средневековья Ле Гофф предложил оригинальный подход: писать историю не великих персонажей, а с т.з. зрения второстепенных: не Франциск Ассизский, а брат Эли… не Наполеон, а комендант Парижа… Стали писать историю не общую, а с т.з. гильдии кожевников… через эволюцию плуга… Так и Аркадий Ваксберг набросал историю совка от Лукича до наших дней с точки зрения ядов как орудия политики. Оторваться от книги невозможно, а закончив ее, смотришь внимательнее на чашку кофе в кафе… А уж в русском «культурном центре»! – Не хотите ли выпить… чего-нибудь? – Нет, нет, спасибо, спасибо…
Кагебята основали «лабораторию №12» еще при Ленине. (Она весьма отразилась в литературе: у Булгакова яды и настоящие, и для превращений…) Эпоха изобиловала загадочными смертями: Фрунзе, не хотевший операции… Котовский, которого Фрунзе позвал к себе в заместители, но тот скоропостижно скончался… Горький… Да и сам Ленин скушал что-то такое… Намеки на отравления кремлевским проходимцам невыносимы: так и «Катерина Измайлова» запрещена из-за слов либретто о коварном использовании ядовитых грибов… Кагебята работают и за границей: умирает сын Троцкого Седов… писатель Анри Барбюс… Генсек испанской компартии…
Лабораторией заведует блестящий химик Майрановский (мойры, мойры…) под командованием Судоплатова, бывалого террориста-чекиста. Опыты ставятся на живых, приговоренных к расстрелу… более 150 человек умерли при испытании на них ядов.
После войны не сразу складывается послушный «соцлагерь»… у Дмитрова и Тито, коммунистов тож, но самостоятельных, есть мысль создать федерацию малых стран вне сталинского гулага (со своими маленькими гулагами, конечно, тут некоторый романтизм Ваксберга не мешает мне помнить о знакомом сербе Драгомире, парижанине, у которого практически нет пальцев на руках: в 50-х его допрашивали титовцы с помощью обыкновенной двери…) Есть еще чехи Бенеш и Масарик… Но проходимец в Кремле не дремлет… Масарика находят мертвым под окнами своей квартиры… у Бенеша сердечная недостаточность… А Дмитров-то! Ему сначала плохо, его везут в Москву для оказания «квалифицированной медицинской помощи» и оказывают: на родину везут уже труп.
А Тито недосягаем. Ближе всех к нему подбирается Иосиф Григулевич, гебешник-убийца, работающий в Латинской Америке, полиглот, участник теракта против Троцкого… Он продвинулся на работе в Коста Рике настолько, что сделался послом этой страны в Ватикане при Пие 12-м и представителем ее же в ООН, где он произносит зажигательные речи против СССР, так что получил от Вышинского кличку «американского прислужника» (лакея, вероятно? тогда московские холуи всех других дразнили лакеями). И тут Григулевич получает еще пост посла Коста Рики в Белграде! В Вене кагебята передают ему орудия убийства (стреляющий портсигар… бомбочку с газом… и тдп). Тито спасает смерть Сталина… Григулевич получает приказ вернуться в совок с женой и ребенком. Коста Рика так никогда и не узнала, куда делся ее посол…
А как же доктор Смерть, Майрановский ? Он арестован в 1951 и приговорен к 10 годам за «хранение токсических веществ». После тюрьмы выслан в Махачкалу. Ему пришла в голову мысль напомнить Хрущеву о знакомстве, – они встретились в спецпоезде в 1947-м году, когда химик-убийца готовил устранение – под руководством Никитушки – архиепископа Ромия в Ужгороде. Тут, правда, получилось иначе. В декабре 1964-го покровителя в Москве уже нет… Майрановского опекает онколог академик Н.Блохин. Ядовед воспользовался пребыванием в столице, чтобы пройти осмотр в больнице для партэлиты. Там-то он неожиданно и умер, выйдя из кабинета врача. Медицинское заключение было таким же, как у сотен его жертв: «сердечная недостаточность».
Наконец, и наше время: болгарские зонтики, золото партии, Щекочихин, Цепов, Собчак…Случай Ющенко интересен «совпадением»: примененный против него диоксин был модификацией американского боевого вещества orange 1 и orange 2…
Ваксберг заканчивал книгу, когда были убиты Политковская и Литвиненко.
Нужно отметить странности перевода… Например, лаборатория №12 переехала, согласно Литвиненко, из Варсонофьевского пер. на Краснобогатырскую ул.; переводчица не траскрибирует, а переводит название улицы…

Михаил Бузник (Киев-Москва-Париж)

2010-10-02T04:16:00.000-07:00

Михаил Бузник на открытии выставки Бориса Лежена (галерея "Русский Мир", Париж, 30 сент. 10)

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Александр Харитонов. Автор предисловия Михаил Соколов

2010-06-02T05:39:00.000-07:00

Александр Харитонов (1932-1993)

Олег Целков. Автобиография

2010-05-05T09:03:00.000-07:00

Коротко о себе – художнике.

1. Я родился 15 июля 1934 года в Москве.Мои родители работали экономистами на большом авиационном заводе.

2. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, летом 1949-го, неожиданно для себя я решил стать художником.

Я учился с 1949-го по 1953-ий год в Московской Средней Художественной школе, затем один год в Минском художественном институте, затем ещё один год в Академии художеств имени И.Е. Репина в Ленинграде.

Все годы учёбы я слыл среди товарищей «бунтарём» и «ниспровергателем». Меня чуть ли не каждый год выгоняли. Мне не нравились методы и способы обучения, которыми воспитывали не живых художников, а механических роботов, спсобных делать( за редчайшим исключением) нечто тусклое и скучное. Ни один из моих педагогов не был для меня наставником. Я не признавал никаких авторитетов и тыкался вслепую во все стороны.

3. После десятилетия упорных и бесплодных трудов, в 1960 году я написал свою первую, первую свою картину с двумя лицами, «Портрет». С неё и начинается мой, как говорится, творческий путь. Я впервые – первый – «стянул» с лица лицо «по образу и подобию» и увидел «ЛИЦО». Потрясению моему не было предела.

Я написал как бы портрет, однако не портрет отдельно субъекта, а портрет всеобщий, всех вместе в одном лице – и до ужаса знакомый. Я вовсе не ставил задачи «срывать с лица маску», да и увидел я не «плохое» и «хорошее», а нечто большее, нечто более похожее, более подлинное. На лице, точнее, двух лицах отпечатались миллионы лет, прожитые человечеством в прошлом. И столько же в непроглядном будущем.

Я сразу же – сразу! – понял, что мне указана дорога. А набор формальных приёмов – форма – обозначилась сразу же: упрощённый, примитивный рисунок; спектральный «вечный» обжигающий цвет; гладкая, плавная, контрастная растушёвка тона, но самое важное – ШАБЛОННОСТЬ, как основа основ. Исключалось всё свободное, импровизированное, необязательное: никаких «гениальностей», «вдохновений», «взрывов», никаких эффектных взмахов кисти. Анонимность в законченности. Гладкость безликого ремесленника.

Я начал свой собственный единственно для меня предначертанный путь в творчестве, а обществу, в котором мне суждено было родиться, – обществу «строителей социализма» я не ставил в обязянность меня кормить, а моими картинами восторгаться и покупать. Сознаюсь честно, я понимал, что выбрал небезопасную позицию и мог быть подвергнутым всевозможным гонениям.

4. В 1977 году «власти» мне предложили мне навсегда покинуть СССР. Когда во мне улеглось первое возмущение, я сказал самому себе: «Послушай! Ты прожил здесь 43 года. Ты мог бы и не дожить ло этого дня. Наперекор всем и всему ты сделал самые лучшие картины – самое лучшее, на что ты был способен. Тебе сейчас снимают с шеи ненавистную верёвку и открывают дверцу твоей собачьей будки. Беги же, не будь дураком! Вонючую кость на их помойке ты найдёшь везде!»

5. С 1977 года я живу за пределами России. Я сумел прижиться здесь.

6. Вот уж более сорока лет день за днём я пишу один за другим свои бесчисленные холсты, на которых кое-что со временем меняется, высветляясь или уходя во мрак, но всегда – всегда! – повторяются эти безликие лица, – ПОРТРЕТЫ ЛИЦ.

Олег Целков

Париж.

Октябрь.

2001 год.

Михаил Бараш. Из романа "Он не гонялся за изяществом"

2010-04-17T09:23:00.000-07:00

...Они тяжело больны, но они в большинстве и в силу этого нормальны. На острове прокаженных проказа не недуг. Это род слабоумия в восхождении и нисхождении к сущностям. Оно на лицах не написано, но в учебниках, энциклопедиях, вообще, в сочинениях по, так называемым, гуманитарным наукам, и больше всего в предисловиях и послесловиях. В естествознании этого меньше в той степени, в которой субъективный элемент выведен из рассмотрения. Их сейчас особенно много расплодилось на общей грамотности. К ним относишься по-хорошему, а они тебя в два счета, как кикиморы, и обморочат. Иногда кажется, что за ними последнее слово, как в эпитафиях.

Он их обводит вокруг пальца и благодушествует, так как всерьез их не принимает. Он не только разваливает их мироздание, кое-как налаженную и навычную свалку всякого условного хламья, но упраздняет ее, застилает красочными пеленами, задергивает мазками и штрихами, пишет поверху. Для большого художника в нем даже многовато сатиры, и в этом, пожалуй, он и вправду слегка наивен. Он для них находит место среди фауны, ближе к хищной, и сам отдает предпочтение флоре. Видимо, для него животное это неуродившееся растение, как и движение это покой в ущербе. Кому не стоится на месте, тот волей-неволей заходит, забегает, заскачет, чтобы заесть ближнего. Кровопийцы-угодники. Чем ниже падает бытие, тем выше взлетает сознание. Нет бы наоборот. Противно.

История искусства несчастлива в наименовании стилей, данных, как клички, по самым броским приметам. Он не наивный, он самоуслаждающийся ленивец. Он задарма лямку не потянет, ради чего бы то ни было: искусства, патриотизма, корней бытия, вечности, славы и прочего пустозвонства. По нему, метод слит с достижением. Он ребенок, и даже не по способности к росту и развитию и интенсивности проживания опыта в отсутствии автоматизмов, как впервые, но потому что ни в каком деятельном жесте, кроме детского, не соединяется в некотором идеальном, но встречающемся случае, столько экономичности, непосредственности, естественности, первоначальности, цельности. Это что-то вроде возвращения ко времени, предшествующему первородному грехопадению. Там, может быть, и есть знание, но нет его видимости, ничего не сказано и поэтому нет заблуждений, нет ни правых, ни виноватых, и внешнее уступает внутреннему свой смысл, как перетекает радужная жидкость в двух сообщающихся сосудах. Там нет времени, как счета, а жизнь, такое странное дело, есть.

Называющие тебя наивным, Анри, не забыли Бога, они Его никогда не знали. Все, поставляемое наблюдением, есть свойства наблюдателя, проявляющиеся в наблюдении. Наблюдатель и наблюдаемое одно сложное целое. Если ничего нет, кроме наблюдателя, тогда так же ничего нет, кроме наблюдаемого. Если бы было только что-то одно, оно бы себя не замечало. Если человек ограничен, то и все, с чем он имеет дело, тоже. Человек ограничен, смутен, противоречив, потерян. Крайние несоизмеримые понятия, это, собственно, средние понятия, к которым не прилагается мерка. Нет трагедий, есть сложность в выборе ценностей. Нет больших разговоров, есть одни маленькие.

Бог существует как стихия хорошего. Он не абсолютен, а весь с начала до конца относителен, не вечен, а мгновенен, не всемогущ, а может что-то от сих и до сих, не несгибаем, а жив, не создатель, а создающееся, тоже субъект-объект, не вечен, а умирает, причем, не возрождается, а рождается, и ничто не гарантировано. Он это качество, в прочем же Он не лучше всего другого, и именно за слабости, надоели большие буквы, он заслуживает помощи, внимания, любви, то есть спокойного миролюбивого культа. Что-то в этом роде. Скоро горячая вода кончится. Таких простых вещей не понимать. Быть с ними заодно. Ну-ну. Травить меня в моей берлоге. Ах. Ну ничего, ничего.

Вытирался полотенцем, смотрел на себя. Что-то знакомое. Хорошо, всегда при мне, а то встретил бы где-нибудь, не узнал бы. Может быть, она возьмет свои слова обратно? Приду, лягу, а она придвинется по-пластунски и тихо проговорит в висок «Я, кажется, дичь сболтнула. Не сердись». Было бы упоительно. Перевились бы, как обезьяны в ветвях, и спать. А там сновидения одно другого роскошней, глубокомысленней и необъятней...

Париж

Вадим Перельмутер / Vadim Perelmutter

2010-04-05T03:57:00.001-07:00

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Из сб. Птичье ремесло. Sam&Sam, 2005

Виталий Амурский и его новая книжка

2010-02-08T05:36:00.000-08:00

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Леся Тышковская написала музыку на эти слова

Вадим Крейд. Интервью Валерию Сандлеру

2010-01-08T06:36:00.000-08:00

с Сашей Соколовым. 1986

с Михаилом Ереминым. 2002

((полный текст интервью))

РУССКОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ

РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ И ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Вадим Крейд:

«Сам факт состоявшегося творчества – уже драгоценность»

Вынесенная в заголовок фраза составлена из двух, хорошо знакомых всякому пишущему. Если, конечно, пишет он не «донос на гетмана злодея», не объяснительную начальству, а, скажем, повесть, рассказ, стихи. Иными словами, является прозаиком или поэтом. На крайний случай – читателем...
По одной из версий, первым изрек «рукописи не горят» не булгаковский Воланд, а некий раввин, живший в XV веке в Испании. Когда инквизиторы швыряли в костер составленные им свитки с молитвами, он улыбался. На недоуменный вопрос ученика - что смешного видит учитель в горящих рукописях? - заметил: «Горят не рукописи, горит бумага, а слова, что на ней написаны, поднимаются к Богу».
Человек, с которым мне повезло пообщаться за несколько дней до его отъезда надолго и всерьез (подробно об этом - ниже), много лет занимался в Америке тем, что разыскивал и публиковал рукописи – хоть, к счастью, не сгоревшие, но и к авторам по разным причинам не вернувшиеся. Давал жизнь произведениям, которые могли не увидеть свет, если бы не его бескорыстные усилия.
Высказанная мной мысль о том, что для поэта и литературоведа, бывшего главного редактора выходящего в Нью-Йорке «Нового Журнала» публикация несправедливо забытых, временно утерянных или мало известных произведений могла быть лишь в радость и удовольствие, - эта мысль не обидела моего собеседника. Вадим Крейд и сам считает, что никаких трудовых подвигов он не совершал. Просто работал.

- Вадим Прокопьевич, готовясь к этой беседе, я прошелся по всемирной Сети и узнал, что вы родом из сибирского города Нерчинска, бывшего на протяжении двух веков российской истории местом ссылки. Далеко же занесла судьба ваших родителей!..
- Не родителей, а более далеких предков: я сибиряк в пятом поколении. Моего прапрадеда сослали туда по этапу. Вдовец, он шел через всю Россию пешком, ведя за руку маленького сына, моего прадеда.
Жизнь в Нерчинске помню неплохо, хотя наша семья, когда мне было четыре года, оттуда переехала в Читу. А недавно прочитал в журнале New Yorker интереснейший - для меня, во всяком случае, - очерк американского журналиста о Сибири. Там он упоминает речку Ингоду, которая протекает через Читу, пишет о том, как местные ребятишки с плашкоута ловят рыбу, и рисует такую же картину, какая запечатлелась в моей памяти шестьдесят с лишним лет тому назад.
- Мы с вами соседи не только по нынешнему месту жительства (у вас Айова, у меня Мичиган), но и «детство наше золотое» тоже прошло по соседству. Большая часть моей сознательной жизни (а до того – часть несознательной) прошла в Киргизии, которая плавно перетекает в Казахстан, где жили вы. А туда вы как попали?
- В казахстанском городе Акмолинске жила единственная сестра моей мамы, муж ее был ветеринарный врач. Фельдшер, работавший под его началом, очень хотел занять место своего шефа. Способ продвижения по службе он избрал самый простой: написал в НКВД, что Осип Мармонтов – японский шпион. Ветврача арестовали, его жену с детьми выгнали из саманного домика на улицу, прямо в сугробы, дело было зимой. Мама, получив от сестры письмо с просьбой о помощи, взяла меня за руку, привела на вокзал, и мы уехали в Акмолинск.
- Не решаюсь спросить о судьбе Осипа Мармонтова...
- Он отсидел «от звонка до звонка» по 58-й статье ровно десять лет. Освободился, прожил несколько месяцев и умер, хотя ему и пятидесяти не было. Незадолго до смерти рассказал своему сыну и мне, как его допрашивали, как заставили признаться, при том что за всю свою жизнь этот человек не видел ни одного живого японца...
Жили мы в Акмолинске, потом в Алма-Ате, оттуда я уехал в Ленинград, поступил на отделение журналистики филологического факультета ЛГУ, закончил его....
- ...и тут ваша доэмигрантская трудовая биография запестрила разнообразием профессий, которыми вы добывали свой кусок хлеба, имея в кармане диплом Ленинградского университета: слесарь на военном заводе, электрик, электромеханик, рабочий в столовой, матрос речного, а затем морского флота, потом - редактор издательства при музее Эрмитаж, а через два года - грузчик на товарной станции. Я ничего не пропустил?
- Все так и было.
- Что заставило выпускника престижного советского вуза браться за непрестижную работу?
- Нежелание сотрудничать с режимом и быть причастным к занятиям, в которые так или иначе вовлечена идеология.
- Разве, выбирая вуз, факультет и отделение журналистики, вы не знали, что они связаны с идеологией, от которой потом решили бежать?
- В университет я поступал в неполных восемнадцать лет, слабо представляя, чем все обернется в будущем. Но, к счастью, довольно рано понял, что не смогу идеологически сотрудничать с советской властью, я был для нее человеком совершенно чужим. Понять это мне помогла царившая на филфаке атмосфера вольного духа. Некоторые из моих приятелей-студентов потом вошли в большую литературу: Владимир Уфлянд, Михаил Еремин, Лев Лосев. К нам приходили студенты Технологического института: Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев, позднее – не имевшие никакого отношения к филфаку Иосиф Бродский и Глеб Горбовский. Были также люди, чьи имена, возможно, мало вам скажут, но они-то и выглядели самыми талантливыми...
- Просветите - кто же это?
- Например, Михаил Красильников, чей единственный поэтический сборник издан посмертно. Личность феноменально одаренная! Был арестован по политической статье, отбывал срок в Мордовии. А потом он пил и пил... Еще один человек – может быть, самый яркий из всех, кого я встречал: Рид Грачев. Это имя ему дала мать, прочитав накануне рождения сына «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида. Рид Грачев писал великолепную прозу, издал не то один, не то два сборника рассказов, переводил Экзюпери и Камю, писал интереснейшие эссе о французской литературе. И он, также как Миша Красильников, вскоре оказался не у дел и по трагической случайности (сейчас не буду вдаваться в подробности) совсем молодым перестал быть деятельным литератором.
Общение с этими людьми обогащало. Потому и осталась у меня добрая память о филологическом факультете.
- Вы в Соединенных Штатах - с начала 1974 года, верно? Почти полжизни в эмиграции. Эта страна стала для вас своей – или вы все эти годы ощущали себя на чужбине? Многие наши бывшие соотечественники выбрали бы вторую часть ответа. А вы?
- Вероятно, «на чужбине» - слишком резко сказано. Но если вопрос поставить таким образом: какая из двух стран своя? – отвечу: конечно, Россия.
- Чем в таком случае стала для вас Америка?
- Отличным местом проживания.
- Присоединяюсь! Кстати, в Америке мы с вами, хоть и в разное время, успели побыть под крышей газеты «Новое русское слово»: вы, похоже, недолго, я – почти двенадцать лет.
- Я ушел из газеты, получив место, которое искал: университетского преподавателя. Знакомая американская журналистка порекомендовала меня на кафедру славистики Колумбийского университета, после собеседования мне предложили читать курс лекций для аспирантов. Это был курс Soviet Jornalism. Я включал в него тему самиздата, советских газет и журналов, в том числе тех, что впоследствии были закрыты. Курс хорошо прошел, меня приглашали еще и еще раз. Но я знал, что это временная работа, и продолжал искать что-то другое. Наконец устроился с контрактом на один год в Queens College.
- На каком языке вели курс – неужто на английском?
- Аспирантам-славистам я обязан был преподавать по-русски. Мог читать по-английски, и в колледже, когда мы со студентами начинали плохо понимать друг друга, на помощь приходил мой пассивный словарь, и я тут же находил английские эквиваленты.
- Много ли вы потеряли (если потеряли вообще) оттого, что ваша эмигрантская жизнь пришлась на Америку, а не, скажем, на Францию, Германию, Италию – да просто любую европейскую страну?
- Как раз в Америку меня не тянуло. Но я не видел возможности остаться в Европе. Выбор был – Канада, Австралия, Новая Зеландия, Соединенные Штаты. Понятно, я выбрал United States.
- И в итоге не потеряли, а нашли. Я имею в виду ваше назначение главным редактором «Нового Журнала». Кто и почему именно вас выбрал на эту роль?
- До этого многие годы я был автором и членом редколлегии. А в 1995 году, когда я уже работал в University of Iowa, корпорация и редколлегия «Нового Журнала» предложили мне возглавить издание, и я согласился при условии, что не перееду в Нью-Йорк, а останусь в Айова Сити и отсюда буду вести дела.
- Добровольно впряглись в такой тяжелый воз... Чем плохо быть просто автором и членом редколлегии?
- Видите ли, в чем дело... Если вы прочтете на титульном листе «Нового Журнала», что он выходит с 1942 года, имейте в виду: на самом деле это старейший в мире русский журнал, он - прямое продолжение «Современных записок», возникших в 1920 году. Более старого русского журнала, чем «Новый Журнал», в мире не существует. Начните просматривать комплект – и найдете в нем избранную русскую прозу ХХ века, гигантскую антологию русской поэзии, включая Серебряный век и три волны эмиграции, целую мемуарную библиотеку.
Вот почему я не мог отказаться от предложения, хотя знал заведомо, что начинать придется в тяжелых условиях. Журнал опаздывал с выходом не то на восемь, не то на девять номеров, поскольку мой предшественник собрал все содержимое редакционного портфеля и издал в мичиганском Энн Арборе у Элендеи Проффер альманах, назвав его... «Портфель»!
- Не считаете возможным привести здесь его имя?
- Это был, царство ему небесное, господин Сумеркин. За весь срок своего пребывания в должности и.о. редактора он выпустил только два номера журнала, напечатал в них суперэротическую макулатуру, что резко изменило дух, профиль, характер издания, от него стали отказываться подписчики. Редакционный портфель пуст, авторы не шлют рукописей, денег на выпуск журнала нет, спонсоры заняли выжидательную позицию...
За дело я взялся, порой работал по четырнадцать часов в день, без суббот и воскресений, свой первый номер подготовил за две недели – рекорд, если помнить про отсутствие материалов и необходимость заново связываться с авторами, чтобы они присылали нам свои новые произведения. Большей частью мне это удавалось. Я имел дело с замечательными людьми. Мы стали выходить регулярно, без задержек, пропущенные восемь-девять номеров, средним объемом в 368 страниц каждый, удалось выпустить за год. Но преподавание аспирантам University of Iowa я не оставил. Кроме того, у меня в работе было несколько своих книг.
- Вам достались две пятилетки на стыке веков - ХХ-го и XXI-го и с ними - возможность вернуть журналу утерянную было репутацию. Вы ее не упустили?
- Это были десять лет плодотворного сотрудничества с великолепными авторами! Назову лишь нескольких, чей творческий вклад был для нас необычайно ценен: из Франции присылали написанное Николай Боков и Евгений Терновский; из Германии - Борис Хазанов, из России – Борис Евсеев, Алексей Варламов; мы публиковали замечательную прозу Анатолия Шварца из Флориды, чудные рассказы Ольги Бакич, живущей в Торонто.
У нас печатались произведения, обнаруженные в архивах, прежде не увидевшие свет, их авторами были философ Алексей Лосев, представители первой эмиграции прозаик Гайто Газданов и мало кому известный, но, тем не менее, высоко ценимый знатоками поэт Иван Акимов. Я ввел раздел «Поэтическая тетрадь». Выпущенные при мне сорок четыре журнальные книжки содержали своего рода антологию русской поэзии конца ХХ – начала XXI века, в которой представлены поэты второй эмиграции Олег Ильинский и Валентина Синкевич; поэтесса из российской провинции Елена Карева; Изяслав Котляров из белорусской провинции; москвичи Валерий Рыбников, Геннадий Красников, Владимир Микушевич и Нина Королева, петербуржец Михаил Еремин; Марина Кучинская, которая живет в Финляндии, Василий Бетаки из Франции, Владимир Гандельсман, он живет попеременно то в Петербурге, то в Нью-Йорке; Регина Дериева, ныне живущая в Швеции...
При мне был открыт (и существует до сих пор) раздел «Литература. Культура. История», в нем публиковали свои эссе первоклассные мастера жанра - Всеволод Сичкарев, Вольфганг Казак, историки Генрих Иоффе и Марк Раев, художник Сергей Голлербах...
- Последнее имя вызывает у меня особые эмоции: Сергей Львович Голлербах, прекрасный живописец и график, еще и блестящий рассказчик, написанное им слово - не менее весомо, чем произнесенное.
- Еще один раздел «Нового Журнала» содержит воспоминания, документы, письма, в нем удалось опубликовать ранее неизвестные сочинения: очерки Георгия Адамовича, труды видного исследователя творчества Достоевского - Петра Бицили; неизвестную прозу Владимира Набокова и Евгения Замятина; стихи Зинаиды Гиппиус, Валерия Брюсова, Георгия Иванова; философские тексты Павла Флоренского и Федора Степуна, Сергея Булгакова, Льва Шестова; письма Ивана Бунина, Бориса Пастернака, генерала Петра Врангеля, литературоведа Леонида Ржевского, художника Cеребряного века Мстислава Добужинского; дневники Василия Яновского, тексты Александра Куприна и Дона Аминадо; «Мимолетное» Василия Розанова. Была в первой эмиграции такая писательница – Августа Даманская, журнал опубликовал ее ранее не издававшиеся мемуары «На экране моей памяти»...
Ну вот, пожалуй, и все, что, не отходя от телефона, могу вспомнить. Еще больше пропустил...
- Порой редакторами и критиками становятся неудавшиеся поэты, прозаики и иже с ними: править и критиковать других легче, чем творить самому. Вы - признанный поэт, литературовед и критик, неудачником вас не назовешь. Но со стороны может показаться, что вы тратили время и силы на журнал в ущерб собственному творчеству. Было такое?
- Такого не было. Выпустив сорок четыре номера «Нового Журнала», я издал сорок четыре своих книги.
- Литератору в эмиграции, пишущему по-русски, хочется быть изданным в России, где живет его главный читатель. Вам это удалось?
- До эмиграции в Штаты – нет. Самиздатские публикации не в счет. В постперестроечные годы я печатался в журналах «Октябрь», «Звезда», «Юность». Большинство моих книг издано в России. Выпустил несколько сборников стихов, а прозу отдельной книгой так и не издал. Мне самому нравится одна моя вещь в прозе – повесть «Сознайтесь, гражданин Блок», она была напечатана в эмигрантском журнале «Стрелец», после этого я ее никуда не посылал, но знаю, что она появлялась то в «Лепте», то где-то еще, уже не вспомню, где именно.
- Года три назад я читал эту повесть в блокпосте у Бокова, в рубрике «Дорогие гости».
- Вот как! А я и не знал. Но продолжу о книгах. Я собирал архивные материалы об авторах Серебряного века и первой эмиграции, которые меня особенно привлекали. Участвовал в издании трехтомника Георгия Иванова, выпустил его полную биографию в популярной серии «Жизнь замечательных людей». Вторым по объему изданного стал для меня поэт Гумилев. Одна из книг о нем – «Николай Гумилев в воспоминаниях современников» - вышла в эмигрантском издательстве Александра Глезера «Третья волна» и через несколько лет была переиздана в России. Увлекшись Константином Бальмонтом и убедившись, что он, больше двадцати лет прожив во Франции, там почти не известен, я собрал в архивах, в газетных подшивках его «французские» сочинения и издал отдельной книгой.
Отдельная история – Александр Кондратьев, поэт и прозаик Серебряного века, приятель Николая Гумилева, друг Александра Блока, ученик Иннокентия Анненского. Юрист по образованию, выпускник Петербургского университета, он работал делопроизводителем в Государственной думе, на его письменный стол поступали сведения о том, что происходило в дни Октябрьского переворота. Все, что узнал и запомнил об этом периоде, он очень интересно изложил в своих письмах к Александру Амфитеатрову – писателю и публицисту, литературному критику. Я разыскал и опубликовал в «Новом Журнале» эти письма, а также стихи Кондратьева, ранее неизвестные, их мне позволила скопировать вместе с письмами из семейного архива его дочь. О нем - книга «Боги минувших времен», выпущенная московским издательством «Молодая гвардия». А в «Новом Журнале» были опубликованы его «Сны» - одна из лучших повестей «русского» двадцатого века.
Были еще другие, которыми я увлекался и каждому посвятил книги: Георгий Адамович, Осип Мандельштам, Константин Мачульский, Юлий Айхенвальд. Издал «Ковчег» - первую антологию эмигрантской поэзии; более полная антология – «Вернуться в Россию стихами. Двести поэтов эмиграции» несколько недель подряд оставалась «интеллектуальным бестселлером номер один». Такой же чести удостоилась книга «Воспоминания о Серебряном веке».
Довольно печальна судьба книги менее известной - «Источник. Антология русской духовной лирики». Издать ее взялось баптистское издательство в Чикаго. Отпечатав книгу невероятным для эмигрантского издания тиражом пять тысяч экземпляров, баптистское начальство обнаружило, что в ней... нет следов баптизма, и решило пустить ее под нож. К счастью, какое-то количество копий успело разойтись, даже попало в Россию, но немного, поэтому она осталась мало кому известной...
Ко времени пришелся «Словарь поэтов Русского Зарубежья», опубликованный в Петербурге. Мной подготовлен большой раздел, отведенный первой эмиграции; автор раздела о второй эмиграции – Валентина Синкевич, о третьей – Дмитрий Бобышев.
- Слух до меня дошел (позвольте не уточнять – от кого), что вы собрались покинуть Америку если не навсегда, то очень надолго.
- Не верьте слухам. Я не собираюсь покидать Америку, просто уезжаю в Юго-Восточную Азию месяца на три, даже обратный билет взял.
- Видите, как вас любят! Всего-то на три месяца – а люди подумали, что насовсем.
- Это уже не первая моя поездка. В Индонезии живет мой сын, а здесь я один. Повидаюсь с сыном и еще раз съезжу в Индию, какое-то время побуду в этой стране, для меня - самой интересной в плане познания.
- О каком познании вы говорите, Вадим Прокопьевич?
- Оно во всем - начиная с тамошней повседневности и кончая тысячелетним духовным наследием. Но это другая тема, в которой - совсем другой Вадим Прокопьевич. Был литератор, автор таких-то книг, редактор такого-то журнала, потом это дело закончилось, началось иное. В Индии меня привлекает литература, превосходящая почти все, что дал Запад в плане духовного творчества. Это моя точка зрения, не намерен ее доказывать.
- А и не нужно, все уже давно доказано. Правда, есть у меня знакомые, для которых это своего рода поветрие, грубо говоря - мода...
- У меня совсем иначе. Впервые с этой литературой я познакомился в декабре 57-го года, когда о ней говорить было не с кем, так что поветрие в моем случае отменяется. Но мне приходилось много и тяжело работать, поэтому свой интерес к темам такого рода я бы назвал пунктирным: он то приходил, то отодвигался, но никогда не исчезал полностью. Выйдя на пенсию и почувствовав, что теперь все время – мое, я вернулся к этим темам более основательно, чем когда бы то ни было. Поэтому каждый год, начиная с 2005-го, я езжу в Азию, меня туда тянет, мне там нравится, но это – временные поездки, а не переселение.
- Человек, имя которого здесь называть не стану, да вы и сами догадаетесь, о ком я, посоветовал мне спросить: продолжаете ли вы морские заплывы на четыре километра, при том что у вас ампутирована левая нога?
- Продолжаю, когда бываю в Азии. А бываю там каждый год, живу сравнительно подолгу, не упускаю возможности проплыть несколько километров. Дома - даже в бассейн не хожу. Дистанцию вы назвали правильно, занимает она гораздо больше часа. Для меня это лучший спорт...
- ...как способ проверить свои силы, когда вам за семьдесят?
- У меня такой мотивировки нет. Поскольку я физически ограничен из-за одноногости, то решил разработать свою собственную технику, и сделал это, ни у кого не учась, лишь на основе практики. Первое: движение должно быть ритмичным, без перебоев и остановок. Второе: следить за дыханием, чтобы оно было ровным. Третье – психологический момент: плыву на спине, смотрю в небо и представляю себе, что я на самом деле медленно, спокойно лечу в воздухе. И появляется чувство легкости, раскованности, радости. Слегка заносит в сторону, но я это замечаю и корректирую.
- В каких точках земного шара вы получаете это удовольствие?
- Их несколько. Например, в Андаманском море, или в Арабском, оба являются частью Индийского океана, да и в самом океане. Однажды встретил человека, который делает то же самое, что я. Но он заплывал от берега дальше меня, где нет купающихся, нет лодок, и там резвился на просторе. Мы разговорились, и я узнал, что он немец, но живет в Индии, работает ассистентом врача-иглоукалывателя.
- Интересно, как вы узнаете, что проплыли четыре километра, а не больше или меньше?
- Вхожу в воду, отплываю сотню метров, поворачиваю и плыву параллельно берегу до знакомого мне ориентира, находящегося отсюда в двух километрах. В открытое море не ухожу. Бывало, проплыв свои четыре километра, на пятом чувствовал, что мерзну, и мечтал о горячем душе. И это в тропических водах!..
Однажды мы с сыном - а он у меня опытный сёрфер, прекрасно знает море - были на побережье в Индонезии, в живописном месте с пляжем, который по-малайски называется Паданг-Паданг. Небольшой залив, с одной стороны высокая скала, на ней сидят рыболовы, и если к ним близко подплывешь, машут руками: иди вон, не распугивай нам рыбу!.. С другой стороны камни торчат из воды, но в середине чисто и вроде даже водорослей нету. Проплыл я этим маршрутом, хочу повернуть назад – не тут-то было: течением уносит в открытое море! Говорю себе: «Не паникуй», но чувствую: относит все дальше и дальше. Сын доплыл до меня, его тоже стало относить, но он сказал: «Следуй за мной!» и стал продвигаться зигзагами, интуитивно чувствуя, где повернуть. И мы, хоть и с немалым трудом, преодолели это течение.
- Со мной вот какой случай был лет сорок назад. Приехал в командировку в город Пржевальск на Иссык-Куле, решил искупаться в озере, пришел на пляж, разделся, плыву, сил полно, ни намека на усталость. Оглянулся – берег далеко, метров сто пятьдесят. И трусливая мысль в башке: «Черт, не доплыву назад!..» Только подумал – сил как не бывало, я топориком иду ко дну. Пробкой выскакиваю из воды, вижу – справа, метрах в десяти от меня плывет человек. Он, видимо, понял, что со мной неладное творится, подплыл ближе и говорит: «Устал?» Ответить я не мог, просто мотнул головой. «Давай, плыви за мной», - спокойно сказал незнакомец и этим буквально вернул мне силы. Мы плыли рядом – этого оказалось достаточно, чтобы я остался жив и сейчас мог рассказать вам свою историю.
- Очень интересный случай! Вот что значит вовремя ободрить человека.
- А как зовут вашего сына? Кто он по профессии и почему выбрал для жизни Индонезию?
- Зовут его Евгений, он художник. Вероятно, художник неплохой, поскольку ему удается продавать свои картины и на вырученные средства жить. Рос в Калифорнии, а Индонезия его привлекла превосходными условиями для сёрфинга. Он туда каждый год ездил, катался на волнах, потом решил в тех краях обосноваться. Уже много лет там живет.
- Не рассердитесь, если спрошу, как вы потеряли ногу?
- Так случилось, что пришлось её ампутировать. Это было двадцать семь лет назад. Стечение обстоятельств...
- Осталось не так уж много вопросов. Первый: русский литератор в эмиграции обречен оставаться русским?
- Большей частью обречен, но какой-то уголок свободы выбора все же остается...
- ...которым он, скорее всего, не воспользуется.
- Да, но при этом на первом месте будет не «судьбы давленье», а психологический выбор.
- Что вы думаете о русском зарубежье? По-вашему, это цельное и заметное явление на культурном фоне любой страны – будь то Америка или Европа, - или некое аморфное образование, быть частью которого – не такая уж честь для образованного человека?
- Социально, социологически это, безусловно, аморфное образование. Но в рамках русской истории и культуры – нет, не аморфное, скорее - выдающийся феномен, потому что в нем есть свой дух, свой настрой, своя цельность и устремленность, даже если это устремленность в прошлое, а не в будущее.
- В русском зарубежье постоянно живет тема покинутой родины, особенно в среде причастных к печатному слову – прозаиков, поэтов, журналистов. Вам не кажется это занятие пустым, никчемным, не имеющим смысла и перспективы?
- Давайте условимся, о чем мы говорим. О том, что представлено зримо и ощутимо: изданные книги, написанные картины, сочиненная музыка и так далее. Так вот, если за каждым этим явлением был процесс творчества, то неважно, дошло оно до кого-то или не дошло: истинное творчество – самооправдано и значимо, поскольку привнесло в мир нечто новое, ранее не бывшее. Сам факт состоявшегося творчества – уже драгоценность.
- Хорошо тем, кто этим фактом может хотя бы отчасти снять боль потери, а как быть остальным, далеким от творческого процесса? Но не будем углубляться. Лучше скажите - какие мысли и чувства вызывает у вас сегодняшняя Россия?
- Я встречал людей из русского зарубежья, которые там побывали и вернулись с охами-вздохами по поводу увиденного. Мои же впечатления – скорее позитивные. Там немало скверного, но у меня было чувство чего-то живого, смотрящего в будущее. В Юго-Восточной Азии встречал русских, которым по тридцать-сорок лет, общался с ними. У меня сложилось о них очень хорошее впечатление: космополитичны, гибки в своей ментальности, открыты новым впечатлениям. При всей своей русскости, это люди европейского сознания.
А негативные факторы - они были, есть и будут. В разных странах своя пропорция порядка и хаоса, в России всегда преобладает хаос. Но есть движение, есть живая жизнь, здоровый потенциал. Все это внушает оптимизм, и не какой-то ликующий, крайний, а здоровый позитивный настрой. А что там сейчас, как говорят, контролируют печатную прессу и другие средства массовой информации, - то, по-моему, не так уж сильно. Что же до разбойников во власти, так во всех странах во все времена разбойники или попадали в правящие круги, или сами становились правящими кругами.
- Вынужден признать: вы правы. Тогда спрошу по-другому: вы хотели бы вернуться в Россию или, по крайней мере, не захотели бы уезжать из такой страны, какой она стала сейчас?
- Вот это правильная постановка вопроса! То есть, будь сейчас 1973 год, а Россия – такая, как она есть в 2009-м? Нет, не уехал бы. По крайней мере, насовсем. Вернуться туда сейчас? У меня такого желания нет, да оно было бы лишним, не нужно самому конструировать то, что не приходит спонтанно, интуитивно, это лишнее. Тем более когда все устоялось, определилось...
- Ну так что же: стоила выделки овчинка, выбранная вами полжизни тому назад?
- Стоила во многих отношениях. Покинув страну, в которой родился и рос, я избавился от советского давления и окружения, что само по себе благо. Речь не о России вообще, а о России с лицом советчины. Америка дала мне возможность творческой, литературной самореализации, помогла вернуть из небытия несправедливо забытые имена и произведения прозаиков и поэтов. Уже ради этого стоило уехать...

Валерий САНДЛЕР

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

(составил и прокомментировал

Вадим Крейд)

Миша Милькович Mircea Milcovitch dans son atélier

2009-06-24T07:31:00.000-07:00

В ателье скульптора

чтобы увеличить изображение, нажмите на него курсором

Интервью Шелковского Амурскому в "Литературном Европейце" + "Меморандум"

2009-05-03T15:00:00.000-07:00

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Сергей Юрьенен. Линтенька, или Воспарившие

2009-04-26T07:55:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

заказать книгу

Михаил Богатырев. Париж

2009-04-05T12:27:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Песня

Сергей Юрьенен. Сон Ломоносова (рассказ)

2009-04-02T11:30:00.000-07:00

журнал "Третья волна", Париж

из архива Ренэ Герра

чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсивом

Евгений Терновский. Разговоры с Андреем Лебедевым

2009-03-13T04:33:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

(конец отрывка)

Вадим Нечаев (Париж). Красная гостиная

2008-04-17T10:13:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Ара Мусаян. О "Прозе Миллениум" Бокова

2007-12-26T09:19:00.000-08:00

…не безотносительно к собственному участию в «Мостах» №3, размышляя о Вашем "Миллениуме", – писательская работа эмигрировавшего, если последний остается верным родному языку, представилась мне, в конечном счете, как вариант работы переводческой либо в прямом значении, то есть текстов писателей страны проживания, либо собственное сочинительство оборачивается "переводом" чужих реалий – неким, по удачному выражению Гали Б., "путеводителем" для публики, оставшейся (или нами оставленной?..) там. Открытки из-за границы. Но открытки пишут близким. Читатель же анонимен, и его не интересуют наши личные впечатления, удивления, умиления... Другое дело – приключения, испытания. "Опыты" Монтеня.
Набоков, Беккет...

Почему, на мой взгляд, не должно творить на языке иной страны?
Искусство есть общение. В музыке посредник – инструмент, в живописи – изощренный глаз любителя, в литературе – язык. Писать на языке страны, где не живешь – это значит писать туда открытки, корреспонденции, некую туда засылать информацию, к чему ни в коем случае не должно быть сводимо произведение искусства. Розанов: «… она читала книгу, словно смакуя какое-то лакомство». Что-то в этом духе. Ворох информации мешает запаху живого слова проявиться. Другое дело, когда заведомо пишутся мемуары, рецензии, – как Ваши статьи в том же №3, в особенности "Ностальгия". Тут – особый настрой читателя, совершенно отличный от восприятия "чистого" произведения искусства, – в нем, на мой взгляд, удельный вес тривиального, прозаического должен быть минимален, всех этих упоминаний о чем-то прославившихся лицах, достопримечательных местах, исторических происшествиях, цитат... Поэзия – не общественное мероприятие, а диалог с божественным, и все мелко человеческое должно максимально пресекаться. С Ницше тут Вы не можете не согласиться.

Вы, Николай, в этом отношении, как я говорил на вечере, в некоторой мере исключение. В эмиграции Вы не волей своей – изгнанник. И, пока Вы не приспособились к местным условиям жизни, пока Вы живете, как бы по инерции, русской жизнью, Вы остаетесь на правах русского писателя, и читателю интересна Ваша судьба (и русскому и, как я сказал на вечере, французскому: судьба человека интересна человеку). Но как только вы миритесь со своей участью, женитесь или получаете здесь какое-то социальное положение, словом, укореняетесь, и чужбина становится для вас второй родиной, вашему званию писателя начинает грозить этикетка: эмигрантский, журнализм, публицистика, путеводитель. Творчество в сугубом смысле, на мой взгляд, подразумевает "физический", непосредственный контакт с публикой и окружающими ее реалиями. В них-то и живет своей жизнью язык. Косность, окостенение – неминуемы вне повседневной практики и обновления слов, – этих «красных телец» языка. Момент этот существенен даже в технических переводах. Не тем ли более в литературе?

В "Миллениуме" ситуация коренным образом (Вы меня предупреждали) изменилась по сравнению с Вашими предыдущими 4-мя "французскими" книгами. С Ваших же слов, Вы уже пишете не о случившемся исключительно, а можете прибегнуть и к вымыслу. Il n'y a que les imbéciles qui ne changent pas. Положим. Но это не без последствий. Мне кажется, что теперь Вы обращены к совсем другому типу читателя. (Когда Вы мне впервые намекнули на эту перемену, сознаюсь, это меня смутило немало, и пришел моментально на мысль Ваш рассказ о Шартрском соборе, в котором это уже обрисовывалось – но тогда я не знал, что Вы принципиально отходите от Вашего предыдущего кредо. Здесь я к Вам в полной оппозиции: запах вымышленного всегда будет отличаться от запаха того, что реально имело место; стигматы есть, неощутимые, смутные, но присутствие их обязательно дает о себе знать. Фиктивное должно быть представлено как таковое – автором; и недаром роман использует третье лицо...)

Читая Вас, мне часто казалось, что я уже не тот читатель, для которого была написана эта книга; что она в большей степени, чем предыдущие, обращена к Вашим соотечественникам, здешним или тамошним, к тому же из сословия литераторов или, как минимум, из "читающей публики", – чего не испытывалось при чтении тех 4-х. Действительно, многих намеков в отношении лиц, событий, я не уловил, – прожив, правда, последние 40 лет вдали от чисто русской тематики. Так что мои замечания, конечно, в крайней степени субъективны. И вспоминается, что в "тех 4-х" не так уж мало ссылок и на библейско-философские темы, и это мне не мешало. Видимо, не в этом все-таки суть.

Собственно, критику свою сведу к двум моментам, уже несколько раз высказанную в адрес всех русских писателей-эмигрантов, пересаливающих, на мой вкус, своими "а вот мы в Париже", "а, представьте себе, в Нью-Йорке... Франкфурте, Эрфурте, Стокгольме..." Надо раз и навсегда освободиться от нашего комплекса неполноценности, людей, родившихся в стране-тюрьме, у родителей-заключенных. Жизнь сильнее. Это напоминает вечный плач евреев, стенания антильцев – потомков рабов...

Вторая критика общего свойства, возможно, связана с вашим недавним "разговором" с Кульбаком: в чуточку преувеличенной доле разговорной речи в "Миллениуме".
После двукратного чтения начало "М" мне все еще кажется несколько запутанным, хаотичным, – но это, возможно, нарочито? Как бы не за что зацепиться. Рыхлая земля и травка. А висишь в неизвестном – как всегда бывает в начале книги.
И, наконец, самое-самое. Мы об этом тоже уже говорили. Общий замысел. Сначала мне показалось, что это лишь фрагмент некого бесконечного писания чего-то вроде дневника писателя(*), но Вы сказали, что это отдельно стоящее произведение – некое, стало быть, целое. Однако и после повторного чтения целого в нем мне усмотреть не удалось. Что значит целое? Нечто, имеющее очертания: хотя бы начало и конец. В "Миллениуме" этого я не вижу. Как в "Улиссе" Джойса... И как для Джойса – Вам это вправе быть безразличным. Моментами чувствуешь себя слепым посреди уличного движения... Нет ориентиров. Куда идем? Для меня это существеннейшее условие, и сам я бьюсь вот уже 20 лет над тем, чтобы организовать несколько сот, правда, самостоятельных текстов в одно такое целое: нужна нить, путеводитель для читателя, – чтобы, усевшись комфортабельно в подвесной кабине, он мог наслаждаться простирающимся под его ногами пейзажем. Либо нужен хребет, обрастающий кругом заманчивыми формами плоти, либо русло для текстового потока, уносящего завороженного читателя. Но тогда эти самостоятельные отрывки должны быть сотканы из такого материала, из такого должны быть изготовлены теста, чтобы читатель, не опомнившись от первого, уже бросался бы на второй, и от второго – на третий, чтобы движущая сила каждого текста была с запасом, позволяющим преодолеть мертвую точку и обеспечить движение паровоза. Все это относится, конечно, ко мне в первую очередь, но к Вам – может, совсем и нет. Ваш кредит у читателя давно открыт, чего не могу сказать о себе.

P.S. Перечитываю себя и думаю: какой я злодей, сплошная критика и ни слова теплого. Но Вы сами знаете: человеку интересно негативное – положительное ему и так известно; отрицательное же он боится упустить, зная, что обычно сам предпочитает на это закрывать глаза, – а отрицательное, как горькое лекарство, нам только на пользу, – животное в нас об этом знает лучше нас самих.
На полях рукописи я подчеркнул волнистой линий места недопонимания; прямой чертой – полного интеллектуального удовлетворения. Последних – слава Богу, подавляющее большинство.
Возможно еще, что чтение "Миллениума" не в книге, а с листа, ему повредило: не было магии, привносимой ВЕЩЬЮ ВЕЩЕЙ – КНИГОЙ.
Придется подождать выхода "Мостов".

Искренне, и – тем более дружески

Ара

____________________________________

(*) Если это не противоречит Вашему замыслу, я бы Вам предложил поменять заголовок "Проза Миллениум" – на «Миллениум (из дневника писателя)». Вспомнился давно читаный, в предисловии к сборнику Cornet à dés Жакоба, пассаж: "Une oeuvre doit être située". «Situations» Сартра – в этом же смысле. Момент – важнейший для читателя. А читатель и есть хозяин – не так ли? Бриллиант должен быть в оправе, а "ситуация" здесь – оправа и есть.

Ара Мусаян читает Понжа

2007-12-11T06:48:00.000-08:00

перевод из Франсиса Понжа (видео)

О ЛОШАДИ

Больше человека в несколько раз – лошадь и ее широкие ноздри –
круглые глаза и полузакрытые веки – уши начеку, мускулистая длинная шея.

Самое высокое прирученное человеком животное и воистину созданное для верховой езды.
Человек, не заметный на слоне, верхом на коне смотрится совсем иначе – и вправду, трон ему подстать.
От него мы не отречемся, надеюсь? И не кончится тем, что он станет диковинкой в зверинце?
...Ибо уже в городе лошадь превратилась в жалкий эрзац автомобиля,
в ничтожнейшее из современных тягловых средств.

Но в этом животном – человек понимает ли? – есть еще много другого!
Перед нами ноздри: само нетерпение.
Средства обороны у коня – бег, брыкание, укус.
Похоже, у него высоко развиты нюх и слух, предельно чувствителен глаз.
Не явный ли знак почтения, воздаваемого ему, в том, что мы надеваем ему шоры?
При этом – полное отсутствие органов самозащиты...
Почему и хочется дать ему таковой. Один. Рог.Откуда и единорог.

Лошадь, от природы нервная, глотает воздух, страдает аэрофагией.
Предельно чувствительная, она сжимает челюсти, удерживает дыхание –
при выдохе вызывая бурное сотрясение носоглотки.
Вот, кстати, почему это благородное животное, питающееся исключительно воздухом и травой, роняет булочки с соломой и испускает звучные благовонные ветры.
Ароматные ураганы в сопровождении грома.

Но это еще полбеды, что она питается воздухом: она им себя опьяняет.
Вдыхает, нюхает, отфыркивается...
Бросается в воздух – трясет гриву – лягается.
Никак она хочет взлететь?
Полет облаков ее вдохновляет, побуждает соперничать с ними.Она подражает им: трясет гривой, гарцует...
А как ударит молнией кнут, тут же низвергается галоп облаков, и дождь топчет землю...
Валяй-ка сюда из глубины парка, необузданный шкаф из отполированной глыбы ствола!Гигантская и грациозная стильная мебель!
Из мастикой натертого черного или красного дерева.
Погладьте по шее сей шкаф: тут же примет рассеянный вид.
Тряпкой – губа; метелка – над крупом; ключ железный – в замке ноздрей.
Дрожь пробегает по его коже, мух он едва переносит, копытами бьет оземь.
Опускает голову, вытягивает к земле морду и щиплет траву.
Нужна бы скамейка, чтоб заглянуть на верхнюю полку...

Боится щекотки, говорил я... Раздражительность столь глубока, что внутри тела кости скелета стукаются, словно камни в горном потоке!
Со стороны апсиды – самые высокие живые своды в конюшне...
Великий Святой! Большая кобылица! интересен твой вид сзади в конюшне...

Откуда сей великолепный зад куртизанки? С тонкими ногами на высоких каблуках?
Гигантское пернатое, несущее золотые яйца – так странно остриженное.
Ох! в лицо мне пышет золота дух.
Вперемешку – кожа и навоз лошадиный.
Омлет с крепким запахом курицы, несущей золотые яйца.
Омлет с соломой, с землей; с ромом мочи, брызжущей из щели под хвостом...
Словно на подносе пекаря: свежеиспеченные булки, конюшенные наполеоны с соломой и ромом.
Великий святой в сбруе! – твои притворные глаза иудейки...
Смиренно молящийся в полумраке монах.
Да что там монах!.. Верховный жрец стоит на соломе сам, папа римский, тут же являющий первому встречному великолепный зад куртизанки – с распускающимся сердечком – на нервных ногах, с элегантными высокими каблуками копыт.

ЧТО ЗНАЧИТ БРЯЦАНИЕ ЦЕПОЧКИ УДИЛ?
ГЛУХИЕ УДАРЫ О СТЕНКУ?
ЧТО ДЕЕТСЯ В ЭТОМ СТОЙЛЕ?
МОЛЯЩИЙСЯ ПАПА?
НАКАЗАННЫЙ ШКОЛЬНИК?

ВЕЛИКИЙ СВЯТОЙ! ВЕЛИКАЯ КОБЫЛИЦА
(КОБЫЛИЦА ИЛИ ЦАРИЦА?) –
ПРЕКРАСЕН ВИД ТВОЕГО ЗАДА В КОНЮШНЕ –
ЗАЧЕМ, О СВЯТОЙ МОНАХ, НАТЯНУЛ ТЫ КОЖАНЫЕ ШТАНЫ?
– ПОТРЕВОЖЕННЫЙ ВО ВРЕМЯ МЕССЫ, ОН КОСИТ НА НАС ГЛАЗОМ ИУДЕЙКИ...

"Мосты" № 5 (2005)

Berdnikov? Alexis?! Бердниковы в Париже

2007-12-10T04:22:00.000-08:00

Под куполом базилики Сакре Кёр

А у подножия базилики Алексей Бердников читал из Петрарки...

[Quando io movo i sospiri a chiamar voi...]
Едва возьму дыханье – вас назвать,
Ваш первый слог в пленительном убранстве,
ЛАская слух, является в пространстве,
И на сердце нисходит благодать.
Затем, Увы, бегУ вас Увидать,
Чтоб Укрепиться в чУдном постоянстве, –
Вот слог второй, а РАзум в критиканстве
Кричит, что с ней тебе не совладать.
Вот третий слог, вот, к слову, все три слога,
Где ЛАску с Уваженьем видеть РАд, –
Достойны вы обоих, ради Бога!
А Феба за нахальный этот взгляд
На сей вечнозеленый виноград
Попросим оба не судить нас строго!

(из "Книги форумов")

Галантная сцена. Рисунок

Наум Вайман

2007-12-05T06:08:00.000-08:00

читает отрывок из книги

Вайман и Лафонтен

чтобы увеличить страницу, нажмите на нее курсором

Victor Koulbak le Magnifique

2007-10-09T04:49:00.000-07:00

Un souvenir de chez lui

Оскар и Валентина (Rabine & Kropivnitsky)

2007-10-09T03:39:00.000-07:00

У Оскара и Валентины. Впервые в их квартире-мастерской с видом на центр Помпиду. И сколько прошло лет после той Москвы с бульдозерной выставкой и первой независимой в Измайлове. Преодоление жизни во всех ее видах, сначала легко и бегом, а теперь словно идя по песку. Рана исчезновения Саши присутствует незаметно и молчаливо.

На картине Оскара « Visa » в графе ”причина смерти” написано воля Божия. Так написать в наше время в Париже – значит быть свободным.

«Мы смотрим спектакль жизни, – заметил Оскар. – Каждый день – спектакль, в котором мы участвуем очень ограниченно».
Валентина рассказывала об уличном актере и режиссере, который устраивал свои спектакли на площади перед Бобуром, приглашая актеров из собравшейся вокруг толпы и объясняя им, что и как говорить. И возникал эфемерный театр! Режиссер старился, и по прошествии лет появлялся уже седой, несколько отяжелевший, но еще звавший публику куда-то, в какие-то дали. Что-то не видно его в этом году…
Оскар угощал отличным вином, какого у других почему-то не бывает, но сам предпочел шведскую водку «Абсолют», причем произошло обсуждение, какого происхождения само слово "водка". Кажется, польского...

Cашина картина "Зеленая вода".

Картины из каталога выставки в Пушкинском музее в Москве март-май 2007.

А здесь живой сувенир.

Valentin Samarine Валентин Самарин (Мария Тиль)

2007-09-17T08:02:00.000-07:00

Из каталога "Акт" (СПб. 2005) Выставка Исачева 1975. 39х48,5

Saint-Petersbourg, 1980. 41x31

Иллюзии. 1999. Холст, акрилик. 48х39,5

В парижском ателье художника.

Collection Ara Moussaïan, Paris

Елена Карева. 7 стихотворений

2007-09-05T07:56:00.000-07:00

***

Зачем приснился мне сегодня?
Зачем прислал слова в конверте?..
Сады висячие безводны,
и в них растут слова о смерти.

Слова в моих садах бессмертны.
Я стебли трогаю рукою –
они звенят. Они несметны.
А ты не знал меня такою.

2006

Лебединое озеро

Балерина на зеркале, и отражение:
лебедь, гладь, камыши.
Удвоение образа. Расположение
тела в центре души:
здесь на цыпочках стой.
Детский образ, простой.

Тело очнулось в зеркальном зале:
чисто. Холодно. Голо.
Зеркало не милосерднее стали –
суровая высшая школа.
Плеск перелётных стай:
душе, душе, улетай!

Тело качнётся. Душа не вернётся.
Снова лебедь умрёт.
Другие картины: смерть балерины.
Зеркало. Занавес. Взлёт.

2006

***

Давным-давно, мой друг, давным-давно –
когда была юна душой и телом,
искала я любви на свете белом,
но этого мне было не дано.

А были мне даны слова, мой друг –
чернил чернее и белее мела,
но я не понимала, что имела,
пока однажды не лишилась вдруг.

И вновь не поняла судьбы тогда,
и яблоком – как все – прельстилась спелым,
гордилась, и смотрела взглядом смелым,
и так прошли бесценные года.

Последним согреваема теплом,
одна сижу я в доме опустелом,
пишу к тебе – а где ты? – между делом,
и грустно мне, мой друг. И поделом.

2006

***

Я пробираюсь в золотистой мгле
заброшенного лабиринта Крита
туда, где были розы на столе,
и рядом с ними дверь – полуоткрыта.

Цвет этих роз, как окрик или взгляд
влюблённый, заставляет обернуться
и вздрогнуть; много лет и раз подряд.
И сбросить наважденье, и проснуться…

И, просыпаясь в золотистой мгле,
иду на свет – на ту полоску света
из комнаты, где розы на столе,
и рядом с ними дверь в другое лето.

2006

***

Декабрь походит на пещеру –
без снега: сыро и темно, –
и жизнь, испытывая веру,
готовится к триумфу, но

звезда явится во знаменье
бесславной гибели богов
его, и ангельское пенье
затмит сияние снегов.

Какая разница – снаружи
сойдёт на землю Святый Дух,
иль изнутри, минуя лужи
и соль земли. Не спи, пастух.

2006

***

Опять – стена непониманья
кругом; стеклянная стена.
На дальнем марше мирозданья,
в толпе весёлой я одна.

Не зная золотой латыни,
и на народном языке
не в силах изъясняться ныне,
я словно рыба на песке.

Все языки приводят к Риму,
и вот, черта подведена:
столица мира, и – незрима –
молчанья вечная стена.

2007

Страстная пятница

Памяти Веры Крейд

А на улице дождь.

А на сердце печаль.

А закутаться в шаль,

хоть немного забыться.

От себя не уйдешь;

не сумеешь, хоть плачь.

А накидывай плащ:

в храм, душе, – к плащанице.

Ты душе, не одна -

вся природа больна.

Словно осень весна.

Словно стихотворенье

сходит в душу дождем.

Что же, мы подождем.

Жизнь до боли ясна.

Впереди - Воскресенье.

29 04 2005

Игорь Бурихин

2007-08-28T05:41:00.001-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Стихотворения извлечены из сборника "Своим путем".

Изд. "Грааль", Москва 2002.

Григорий Яблонский. О бабушке, дедушке и литовских партизанах

2007-08-24T06:46:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

журнал "Мосты" (Франкфурт-на-Майне) №14 2007

Ara Moussaïan – Ара Мусаян. Подражание Тургеневу

2007-08-16T04:10:00.000-07:00

Посвящается НБ

Отвлечь внимание читателя?.. Но ведь коль скоро он позволяет читателем себя называть, ничего против этого не имеет, отвлекать его, собственно, не от чего: он уже весь наш, отказавшись от более важных занятий; он – губка, ждущая – жаждущая – наполнения.

И однако: отвлекать рассказом ровным счетом ни о чем?

Ни о каком, в самом деле, происшествии.

Рассказом – пускай очевидца, но ничего толком не увидевшего?

А увидь я то, что подсмотреть не смог, не посмел, – наверное, не возникло бы и необходимости написать.

Трижды – как Петр от Христа – отшатнулся я от незнакомца. Он обогнал меня на площади перед собором: смуглый, средних лет, с чем-то "нездешним" в лице – непонятным. По виду не местный, и не турист. Щетина на щеках. Подбородок закрыт, как и голова под натянутой черной шапочкой. Одет не по сезону тепло: куртка, свитер, под ним еще что-то. (Черта автора этих строк: не всматриваться в то, что его больше всего волнует; отметил лишь устремленность взора вдаль, проворность и плавность шага).

Постройка из местного темно-серого базальта, неуклюжая снаружи, громадная, с двумя массивными колокольнями XVII века, удивляет пятью нефами. Сразу видно, что ничего из ряда вон выходящего ожидать от посещения не приходится: конечно, есть витражи, картины в тяжелых рамах, вероятно, скульптуры поздней готики. Сен-Флур: две тысячи душ населения, средневековая крепость на неприступной с трех сторон стометровой скале. И вдруг шагах в тридцати от меня – он: рванул огромную, чуть ли не во всю высоту хоров металлическую – дверь. Не дверь – ворота поместья. В христианской символике наряду с пастырским есть что-то в корне садовническое.

Из квадратного металлического бруса тяжелейшую створку он с первого раза не сдвинул. Меня поразила резкость, ожесточенность жеста (Христос, гонящий торговцев из храма), каким он схватился снова за железный брус шириной в ладонь, перешагнул порог и устремился вглубь полуовальных хоров. Его намерения казались мне все более загадочными. Моя робость побудила меня быстро пройти то место – если не взлома, то вторжения в эту запретную для публики зону, где хранится церковная утварь и, может быть, что-нибудь более ценное. Вскоре я потерял незнакомца из виду, скрывшегося за сплошной деревянной стеной, отгораживающей хоры от боковой галереи.

Не задерживаясь перед витражами и картинами – интерес к ним не мог соперничать с охватившим меня возбуждением (впоследствии я узнал, что эта сцена не прошла незамеченной ни для жены, и ни для еще одного, третьего посетителя), я обошел хоры до прохода с противоположной стороны, который вел к алтарю, в пространство культовых свершений.

Я поднялся на возвышение, осмотрелся: никого. Там стоявшая женщина, угадав мои мысли, тоже куда-то туда посмотрела. Я наклонился к Николи и сказал: "Le Christ réincarné venu reprendre possession de sa demeure"*). Мы пошли к выходу.

– Наверно, залег спать где-нибудь…

– Я всюду смотрел. Согласись, что-то странное было в нем?

Пройдя несколько шагов к выходу, я повторил слова о странности в лице незнакомца – тем тоном, когда боишься быть услышанным и желаешь этого, – и снова увидел его. В третий и последний раз, в двух шагах от меня. Словно скрытым доселе каким-то туманом. Ликом от меня отвернувшимся прочь, в сторону стен, тени, тьмы. И опять что-то непонятное, – на сей раз из-за неподвижности позы.

Мы вышли. Чувство то ли неловкости, то ли жути? Не столько перед незнакомцем, о котором я неделикатно высказался вслух, как перед тем, чье Имя упомянул с ноткой иронии.
Мы остались ночевать в городке, но больше с ним нигде, ни на улицах, ни в отеле не сталкивались.

Май 2007

*) Перевоплотившийся Христос, возвращающийся в обитель свою.

Анна Котомкина. Московская Прекрасная Дама

2007-06-28T08:55:00.000-07:00

автор читает отрывок

1. Угол улицы Жданова и Кузнецкого моста

(глава из книги)

Вспоминать маму я прихожу на Кузнецкий. На кладбище в Химках ничего нет, там пусто, как в пустыне, никаких мыслей нет. В лучшем случае вспоминается, как ездили сюда по весне втроем – мама, бабушка и я – ухаживать за могилой бабушки Ирины, маминой бабушки. Так что я хожу на Кузнецкий. Я часто сержусь – на себя, на нее, на судьбу, за то, что недоговорили, недоспорили, недоубедили друг друга в чем-то, о чем-то я ее недорасспросила. Хочется, чтоб было как в детстве – я и мама в нашей комнате, уже легли спать и шепчемся в темноте: «Я тебе что-то скажу, никому не рассказывай, ладно?». Или – мы идем с ней по улице и разговариваем, о важном или о ерунде, или просто хохочем так, что прохожие оборачиваются. Нас с ней за подруг принимали – я выглядела взрослой, а мама – всегда моложе своего возраста.

– Девочки, не подскажете, как пройти...

Иногда тетеньки-продавщицы говорят «девочки», во множественном, даже одной. И когда ко мне так обращаются, я всегда невольно оборачиваюсь.

Мы с мамой бывали в Москве в самых разных местах, но чаще всего именно здесь. И даже сейчас, когда иду по Кузнецкому и смотрю в одну сторону или прямо перед собой, кажется, что она идет рядом и вот сейчас скажет: «Смотри, какая прелесть, чудо, а не домик!» А может, наоборот: «Господи, какую гадость построили, это же умудриться надо...».

«Гадости» здесь с тех пор настроили достаточно. Больше нет на Кузнецком дома 17 с аркой и нельзя попасть во двор, где был «розовый домик». Самый лучший двор был, вся Москва в миниатюре, и там бегали кошки – дети, внуки и правнуки маминых, «бюровских», кошек. Над двором, на галерее с крутой деревянной лестницей, жил мамин «жених». Я ему завидовала – живет на Кузнецком, в таком прекрасном дворе да еще имеет галерею и внешнюю лестницу...

– ...как в итальянском гетто!

Ему завидовала и Юрию Визбору, жившему на углу Жданова и Пушечной, над бывшей пельменной. Мама показала мне этот дом, когда мне было лет восемь. Они с Визбором учились на одном факультете, но на разных курсах. В следующий раз я, хвастаясь, что запомнила, закричала: «А в этом доме Визбор жил!»

– Он недолго тут жил, - сказала мама. – С Адой Якушевой, но они быстро разошлись.
А Ада Якушева, это кто поет «Ты мое дыхание, утро мое ты раннее». Мама эту песенку часто напевала. Это про Визбора.
– Она его любила, а он ее нет. Но согласился на ней жениться, чтобы родился ребенок, а он потом уйдет. Она на это пошла.
Я слушала, развесив уши.
– Он же не всегда был такой толстый, как Борман, - сказала мама. Я тут же спросила – а если б был всегда толстый? А ты сама в кого-нибудь так влюблялась?
Но она шутила в ответ, или отвечала вопросом на вопрос. Или предлагала мне ответить самой, а потом смеялась, глядя в сторону: «Ну-ну!»

Глаза у нее темно-темно карие, как у собачки. Такие, как у маминых любимых дворняжек. Иногда очень большие, и всегда блестящие. Такой тип глаз, когда они вроде бы большие, но стоит заболеть, не выспаться, постареть, и они уже маленькие... Нос вздернутый, говоря прямо – курносый, очень миленький. Странные губы, я таких больше ни у кого не видела – линия верхней губы совершенно прямая, без раздвоения. Когда она смеется, видны и зубы, и десны, от души хохочет. Волосы не пойми какие – сверху золотистые, снизу темные, на лбу челочка. Я ее больше помню смеющейся, чем хмурой. Она считала, мы с ней совсем не похожи, а теперь все говорят – «как на Веру похожа!»

Ей просто не идет быть покойницей на кладбище. Она всегда в движении, всегда куда-то спешит, а если даже она сама неподвижна, ее взгляд скользит по строчкам, следит за экраном, спицами, ручкой... И ее профессия, экскурсовод, подразумевает движение, вождение, ведение за собой. В моей памяти она идет по улице, где-то в центре, в толпе, – несмотря на то, что чаще всего я ее видела дома. И еще я ее вспоминаю на работе, и она там никогда не сидит за столом, а стоит с кем-то в коридоре, или куда-то собирается, сумка на столе, пальто на руке...

Московское экскурсионное бюро (именуемое далее просто «Бюро») имело несколько адресов и несколько раз меняло название. Почти все адреса – вблизи метро «Кузнецкий мост».
Кузнецкий мост, 17 – дирекция в белом старинном особняке во дворе, прямо напротив арки. Кажется, это памятник архитектуры, семнадцатый век, правда переделанный. (Там, в предбаннике у директора, и жили кошки.) И там же методический отдел, в «розовом домике» в самой глубине двора, от арки слева. Крохотный, непонятно как вмещавший столько комнат, домик в один этаж.

Жданова, 5. Сейчас это улица Рождественка, и очень хорошо, что вернули старое название, но я ее здесь буду называть Жданова. Это официальный адрес Бюро. Там выдавали путевки, оттуда отправлялись экскурсии, там получали зарплату. И там, как мне рассказывали, мой папа, тоже экскурсовод, засунул в шкаф директора, чтоб не мешал играть в шахматы.
Пушечная, 7 – там жил методотдел до переезда в «розовый домик». Вообще отделы часто кочевали по этим трем адресам, и маму я помню по всем трем. Еще был (и есть) домик у Красной площади. Еще – транспортный отдел на улице Щепкина, где методисты дежурили по выходным. Я туда за мамой несколько раз заходила...

Бюро существовало с 47-го года; мама там работала с начала 60-х; для меня оно было от сотворения мира. «Мама на экскурсии». «Пораньше не приду, у меня сегодня секция». «Завтра в Шахматово». И совсем что-то жуткое – «пешка от Борвор»... И еще может сломаться автобус, и тогда мама опять не придет пораньше. Тяжелые тумбы нашего письменного стола были поделены на дедушкину и мамину, и в маминых ящиках лежали «картинки» - накленные на картон большие черно-белые фотографии для экскурсий. На фотографиях были таинственные красивые дяди и тети. В моем классе у всех родители были выходные в субботу и воскресенье, а у моей мамы всего один выходной в пятницу. У нее были Есенин, Блок и «они сражались за родину». И все это и было Бюро.

– Дай мне почитать спокойно. Вчера приходил Шеф, принес очень интересную книжку.
Тот, кого она иногда называла по фамилии, а иногда Шефом, не был ее настоящим шефом, это мне было ясно. Он же ей не указывал, что она должна делать. В основном, он приходил и приносил. К маме в Бюро постоянно кто-то приходил и что-то приносил. Маленькая, я думала, что Блок и Есенин тоже приходят к маме на работу.
– Что ты! Они же давно умерли.
И вскоре подарила мне несколько тонких детгизовских книжек – Тютчева, Блока, Фета:
– Чтоб знала, кто это такие.
– А кто такой Шеф?
– Писатель.
А я думала – тоже экскурсовод, которому между двумя группами делать нечего, или курьер из книжного магазина.
– И он не умер?
– Ну почему же умер-то?!

В детстве я смутно представляла себе всех писателей уже умершими, бывшими когда-то давно. Мама потом полувсерьез сказала, что так оно и есть...
Она несколько раз брала меня с собой в Бюро на Жданова. Там было много людей, и все знали мою маму. Она явно была известный человек. Я ползала под столами, а какие-то толстые тетеньки спрашивали, скоро ли мне в школу и кем я хочу стать. Там и худые тетки были, но те не приставали. И ни разу не появился никто таинственный и значительный, никто не рассказывал ничего потрясающего и никто ничего не приносил. Наверное, надо было ходить сюда каждый день, чтобы что-то произошло. И я сказала маме, что тоже буду работать в Бюро. Мне понравилось, как там пахло – пылью, старыми бумагами, клеем, духами... Если я стану тут работать, думала я, тетьки ко мне привыкнут и перестанут задавать дурацкие вопросы. И придет кто-нибудь интересный.

Позже я познакомилась с Бюро ближе, но долгое время знала лишь парадную сторону – капустники, юбилейные вечера, поездки куда-то, экскурсии для экскурсоводов. Знаменитого загадочного Шефа я тоже встретила. На Жданова, на узком тротуаре перед ступеньками Бюро, – ждали автобус, наверное, в Шахматово. Кажется я не застала Шефа темноволосым, уже был с проседью, или даже, скорее, седым с протеменью. Там же был Марк Ляндо; кто-то мне сказал – «это очень хороший дядя Ляндо». Марк был рыжий, в плаще и с пухлым рыжим портфелем. В портфеле стихи (как правило, там были бутылка сухого, колбаса и стихи). Столько раз эта сцена потом повторялась – люди ждут «Икарус» перед входом в Бюро на утренней пустынной улице Жданова. И все приветствуют маму, и с ней заодно меня. Шеф смотрит на маму с восхищением и некоторой опаской – будто в кармане у нее сидит ручной черт, знающий все его анкетные данные и как его дразнили в школе. Глаза у него ярко-синие, пытливые, настойчивые, почти въедливые. Красивый или нет – не знаю, наверное, да. Но у меня такие понятия о красоте – Алена Делона всегда считала уродом, например...
Мы поехали в Шахматово. К тому времени мама мне объяснила: это подмосковная усадьба Блока, дача, но не такая как у нас, а дореволюционная. Туда ходят экскурсии и там когда-нибудь будет музей, но сейчас там ничего нет, дома нет, его сожгли.
– Такое время было...
– А почему там сейчас нет музея?
– Ну, не разрешают.

Это была не первая моя поездка в Шахматово; первая была в мои шесть лет, летом, и не на автобусе, а своим ходом, с нашей дачи на электричке до Солнечногорска, потом на рейсовом автобусе до Тараканова, и дальше три километра пешком. Столько идти пешком мне казалось ужасно много. Я всю дорогу кряхтела, как старая бабка, и кажется, маме было от этого неловко. Но кряхтела я не от усталости, а просто была уверена, что когда лезешь в гору, положено кряхтеть. Мама меня потом долго дразнила.

Она тогда еще не говорила мне о том, что она в Шахматове, собственно, делала. Ни о создании экскурсии, ни о работе для будущего музея. Словосочетание «блоковская бригада» меня смешило – «бригада», это ведь дядьки в телогрейках с лопатами или тетки в оранжевых жилетах...
– Просто когда делают новую экскурсию, объединяются в бригаду. Собирают материал, распределяют между собой остановки, пишут тексты.
– А «секция»?
– В бюро много разных секций. У нас литературная секция. А еще есть историко-революционная, военно-историческая, архитектурная... Раз в неделю бывают секционные собрания, иногда очень интересно бывает...

Понемногу я познакомилась и с членами блоковской бригады, и со многими другими. Я их звала кого как – кого-то по имени-отчеству, кого – дядями и тетями. Чаще по именам. Рядом с мамой больше других помню Аню Булаеву, Свету Григорьеву (тетю Свету), Люду Йейте, страшно милую тетю Люсю Нишакову (мои бабушка и дедушка ее иначе как Люсенькой не звали), позже – Розу Горник. Ну, и Марка, конечно, и Толю Гоморева. И Шефа.
– Он – наш Шеф, – сказала о нем мама. А когда я ее совсем давно спрашивала, кто такой Ленин, она так же торжественно ответила: «Он наш вождь»!
Только про Шефа это прозвучало еще более торжественно. Но в отношении к нему мамы торжественного было мало. За глаза она всегда звала его «шеф» или «пан Станислав», с ударением на втором слоге. И была у нас целая серия двустиший про Станислава, как про Гаврилу у Ильфа и Петрова. Ну, например:

Служил Станислав критиканом,
Станислав всех критиковал, –

Это получив в подарок новую книжку.
Но так как о маминой работе и о ее знакомых я долгое время знала лишь по ее рассказам, то не стану много об этом распространяться. Мне доставалась мамина точка зрения на людей и события, причем изложенная для меня. Хорошо бы кто-нибудь написал специально о Бюро – кто-нибудь, кто любит его так же, как я, но знает лучше меня. Про первые экскурсии в маленьких автобусах, про экскурсоводов, приносивших с собой патефоны для музыкального сопровождения (как я потом – магнитофон). Можно было бы просто создать свою «Жизнь замечательных людей» об экскурсоводах. Привести отзывы на экскурсии – благодарности и жалобы. И включить туда что-нибудь из «коричневой книги», куда записывали всякие экскурсионные хохмы. Не знаю, существует ли эта книга сейчас? Надеюсь, у кого-нибудь дома лежит. Кое-что я оттуда помню, например, о памятнике Дзержинскому:
«Личность Дзержинского в длинной шинели повернута лицом к Кремлю и задом к улице его же названия»
А вот о Москве:
«Старая Москва имела вогнутую форму, а у новой она выпуклая».
И самое мамино любимое:
«В древности Россия была хорошая русская страна...».
Я стала часто бывать в Бюро лет с 16-ти. Я тогда повадилась приезжать к маме на работу, чтобы вместе пойти куда-нибудь обедать. Накануне она вдруг предлагала:
– Хочешь, приезжай завтра ко мне к двум... Сходим куда-нибудь.

Мы ходили в студенческую столовую в МАРХИ, а иногда в «Пирожковую» напротив МАРХИ, на углу Жданова и Варсонофьевского. (Она дольше всех оставалась из старых забегаловок, и я потом долго ходила туда одна. Но сейчас нет и ее.) Еще – в «Диетическую» на Кирова (Мясницкой), напротив магазина «Фарфор»...
– ... а это же Шехтель строил. Надо тебе сходить в музей Горького – просто посмотреть дом. Такой домик очаровательный, тебе понравится, – мама имела в виду, что я люблю модерн, а музеи-квартиры терпеть не могу.
В «Диетической» бывали нищие, доедавшие остатки из тарелок; ходил какой-то мужик с костылем под мышкой, никогда на него не опираясь. Мы гадали, для чего дядьке костыль – собак гонять?
– Прочитай «Москва и москвичи» Гиляровского. Там очень здорово про нищих.
– А что там?
– О-о, там такое... Прочитаешь.

Потом вдруг стали ходить на комплексные обеды в «Будапешт». Мне там не очень нравилось. Мама говорила – чисто, вкусно... Иногда мы ходили с ней вдвоем, иногда – с Аней или Мариной Волошиной, иногда с ними обеими, позже – с Розой. Мама тогда уже давно работала не экскурсоводом, а методистом, сначала на Пушечной, потом на Кузнецком, в «розовом домике». Они что-то обсуждали, какие-то бюровские дела. Смеялись. Я слушала. Мне было очень интересно все, о чем они говорили, но сейчас я уже не помню ничего конкретного. Почему я и говорю – надо, чтобы кто-то написал об этом, начиная с истории домов, которые занимало Бюро и кончая речевыми перлами бесчисленного начальства. И о бесконечной ругани с этим начальством, обо всем, что отстаивали, и обо всем, от чего отбивались.
Было два Совета по туризму и экскурсиям – Московский и Центральный.
– Гадючники!

Московский – в Петроверигском, дом 4, – мама мне показала, гуляя со мной по Маросейке. Такое выражение лица у нее было... Если не смотрели фильм «Вендетта по-корсикански» – там две бабуськи, угрохавшие весь враждебный клан, показывают маленькой внучке дядьку в зале суда: «когда ты вырастешь, этот человек выйдет из тюрьмы, и ты его застрелишь!». Мы с мамой эту концовку обожали и часто цитировали. «Так что вот запомни домик-то», – смеясь, сказала она в Петроверигском...
...Почему-то, вопреки ее обычной осторожности, мы с ней бежим на красный свет, под моросящим дождем без зонтов. Она вдруг быстро декламирует, в такт прыжкам:

Тихо, тихо, тихо,
Я твоя шутиха...

На пятом этаже «Детского мира» едим ужасно вкусное мороженое в вафельных стаканчиках, с вареньем на донышке. А до этого я меряла под ее руководством противные зимние пальто (говорили – «теплые пальто») и школьные формы, тоже мерзкие.
– Ну вот, пузо набили и теперь на набитое пузо меряем!
– А ты еще и в рабочее время это делаешь! (Это, наверное, при Андропове).
– Ну и что? У меня работа такая. Я не обязана все время сидеть на месте. Мне вообще раз в неделю библиотечный день положен. Может, я новый маршрут разрабатываю!
– Ага, по «Бермудскому треугольнику»!
Это из какого-то капустника: ГУМ, ЦУМ, «Детский мир» - Бермудский треугольник для экскурсантов...
Мы с ней постоянно здесь вокруг бродили, заходили в магазины или она мне что-то показывала. И к нам все время обращались «девочки» и все время спрашивали, как пройти, причем именно у нее.

Помню еще «вечера». Чьи-то творческие, посвященные чьей-то памяти, юбилейные, в ЦДЛ, ЦДРИ, во всех возможных ЦД. Часто с Шефом в роли ведущего. У него иногда становилось такое насмешливое лицо, что я думала, он вот-вот скажет, как мама, «ну-ну!» в сторону или отмочит что-нибудь еще. Он, конечно, не мог себе позволить ничего отмачивать; подозреваю, что всегда хотел. Все эти вечера, как и экскурсии, в то время это была Информация. По окончании, в раздевалке, ярко-синие Шефа глаза из-под шапки:
– А Аня – как губка? Все впитывает?
Ну, конечно, я все тогда ловила. Но все-таки надеюсь, что не впитала всей чуши, что они там несли... ЦД мне вообще-то нравились, и вечеров я дожидалась с нетерпением, хотя потом всегда была чуть разочарована. Но маме об этом не говорила – а то в следующий раз не возьмет с собой.

Я так привыкла, что ее всегда приветствуют, чествуют, за что-то благодарят. Это само собой разумелось, это моя мама, с ней по-другому быть не может. Как она работает, я все-таки увидела и тогда поняла, почему... Это было в 86-м; до этого мама все посмеивалась, отшучивалась, и как-то почти невсерьез однажды сообщила, что будут делать экскурсию о Высоцком, официально. (Потому что бывало и неофициально – какие-то экскурсии делались в стол, в ожидании счастливого случая). Она сама взялась руководить (в качестве методиста) новой бригадой. Иногда мне кажется, что она из-за меня это сделала. Эта бригада, конечно, не походила на блоковскую, но я этого и не ожидала. Люди были другие и время другое; хотя и люди были отличные, и время неплохое.

Мы собирались в «розовом домике». Обсуждали, спорили, делились узнанным. Мама была доброжелательна, тверда и справедлива. Если возникало что-то похожее на конфликт, она пресекала это по-королевски, одним словом. Она слушала и давала договорить до конца; задавала вопросы так, чтобы человек, отвечая, сам пришел к нужному выводу. Отлично знала материал, а если чего-то не знала, то не стеснялась спрашивать. Объясняла, как надо делать, и тут же показывала. Шутила. Короче, была идеальным руководителем и, наверное, идеальным педагогом. Примерно в то же самое время я училась у мамы на курсах экскурсоводов (у метро «Студенческая»). Со слушателями она обращалась ровно так же, только мягче и с еще большим терпением.

Мне казалось, на нее никто не обижается и всем радостно рядом с ней работать. Но кто-то обижался и далеко не все ее любили, и из тех, что постоянно хвалили, тоже не все, - я это начала понемногу понимать. Кому-то она мешала, но ведь любой человек чуть выше среднего уровня кому-то мешает. В общем-то, это нормально. В конце концов, скольких не любила она сама, скольких называла за глаза «чертовыми куклами» и «чертовыми перечницами»...
Мне с ней работать понравилось. Я боялась, что будет неудобно, оттого что она моя мама. Но никакой неловкости не возникло.
Свою экскурсию я обожала. Обожала все – и собирать материал, и писать текст, и водить. Когда у меня потом спрашивали, почему я ушла из Бюро, я отвечала разное:
– Надоело быть «дочерью Емельяновой».
– Бюро перестало быть тем, чем оно было, время поменялось, это уже не нужно.
– Достали группы школьников.
На самом деле, думаю, я ушла потому, что мне перестали давать «Высоцкого». Мода на него – вполне объяснимая и такая, как и всякая мода, несправедливая – схлынула, и у меня остался один сплошной «Пушкин в Москве». Я люблю Пушкина и люблю показывать Москву людям, но людям понимающим и когда их немного... А о Высоцком я была готова рассказывать целому автобусу, битком набитому галдящими школьниками или снобами, цедящими через губу, что это, конечно, никакой не поэт. Я им прощала все – и невнимание, и вопросы невпопад, и неумеренный интерес к личной жизни – его, а иногда и моей. На Жданова я набивала полный автобус безбилетных желающих. А однажды, после Ваганьковского кладбища, тетка со Второго часового завода вынула бутылку и сказала: «А теперь давайте его помянем...». Наверное, я была экскурсоводом одной экскурсии.

Мама ко мне на экскурсию почему-то ни разу не пришла. Сказала: «Я боюсь». И не только мама, но и вообще никто из Бюро ни разу не пришел послушать. Экскурсию я никому не сдавала и никто меня не проверял, и это меня слегка обидело.
Может быть, бесполезно сейчас об этом писать. По-моему, большинству понятнее, например, полумифический энтузиазм 20-х годов, чем ни на что не похожая работа в этой ни на что не похожей организации. Говоришь «экскурсовод» и слышишь:
– А-а, гид! «Посмотрите налево, посмотрите направо»!
А ведь у мамы слово «гид» было ругательным.
А «Шахматово» сейчас уже все поголовно произносят с ударением на втором слоге...
«Чтоб вам жить в эпоху перемен»...

... Мы откуда-то возвращаемся, из какой-то поездки. Автобус мчится мимо темных лесов и полей, мимо мерцающих огоньками деревень. Роза берет микрофон и предлагает поиграть в разновидность буриме. Она задает первую строчку, надо придумать продолжение.
– «Выхожу один я на дорогу», - предлагает Роза.
– Выхожу один, и слава Богу! – тут же отвечает Сева. Всем весело. От общего хохота оживает тихо спящий в дальнем ряду Марк. Он начинает петь «Мой костер в тумане светит», громко и на редкость фальшиво.
– Ну, мы Марка цыганом обратно привезем, – смеется мама. – Марк! Лучше бы ты спал.
– «Нельзя в России никого будить»! – так же громко и радостно соглашается он.
Мы пьем очень горячий чай из термосов. Шеф протягивает мне свой стаканчик, с плавающими дольками яблок. Мама вытаскивает пакет с бабушкиными, специально нам в дорогу испеченными пирожками. Пирожки расхватывают «нашарап». Мама вынимает еще огромный кус вареного мяса, зажатого меж двух ломтей хлеба.
– А это бабушка для тебя положила, – она недоверчиво рассматривает кусище. – Сказала, ты съешь... Прямо как для здорового барбоса!
Мы хохочем...

А может, и не было ничего необычного и праздничного. Может, Бюро – самая обыкновенная контора, и только мамино отношение к работе сделало его в моих глазах чем-то уникальным. А может, это очарование блоковской бригады; может, это она была единственной в своем роде. А ведь что-то было, что-то, вызывавшее у меня в детстве (и не только в детстве) ревность, а у маминых родителей – тихое, почти незаметное недовольство.

Осенью 82-го года мы с мамой были в ЦДРИ, я уже не помню на каком вечере. Помню только, что окно в буфете выходило не во двор, а в темный пустой коридор недавно пристроенного к стене здания, и там бежали провода по цементному потолку и горела красная голая лампочка. Мы с мамой, возле этого окна, пили кофе с маленькими пирожными. Потом вышли в фойе; там на бордовом плюшевом диване сидела Аня Булаева и с ней какой-то человек. Я его не знала. Это был мой папа, и это был единственный раз, когда я его видела.

Через несколько недель, на его поминках, кто-то сказал о нем: «Бюро было его вторым домом». Другой тут же поправил: «Первым!». Сейчас я думаю, что это же можно сказать и о маме. Несмотря на всю ее любовь ко мне и к бабушке (и к деду), несмотря на всю ее заботу о доме. Она постоянно беспокоилась о нас, гордилась нами, без конца кому-то о нас рассказывала. Но она слишком часто повторяла слово «дом»... И приходила она домой всегда с радостью, но часто это выглядело так, будто просто Бюро на ночь заперли и всех оттуда выгнали. Мама рассказала мне однажды – один из методистов иногда ночует в «розовом домике», сдвинув столы. «Как с женой поругается, так в бюро и остается». Может, она ему слегка завидовала? А когда я впервые прочитала «Понедельник начинается в субботу» Стругацких – то место, где сотрудники НИИ в новогоднюю ночь бросают свои компании и приходят на работу, у меня сразу появилось чувство, что я это уже наблюдала в жизни. И вспомнила! Это какой-то Новый год встречали у... Ани? Или у тети Светы? Не помню у кого, но мама взяла меня с собой, и это было, как если бы меня взяли с собой на работу... (Я после в школьном сочинении на тему «Новый год» написала, что мама была похожа на Золушку, когда, в синем шелковом платье, она чистила на кухне картошку. Платье было длинное, до полу, с длинными рукавами, вышитое по подолу блестками; бабушка его сшила в Париже в 60-х, у портнихи мадам Фуанэ...)
Так что, если мама сейчас хоть где-то существует, то либо в любимом Шахматове, либо здесь, возле трех ее «работ» – ее первого дома. В конце концов, она же умерла, когда этот дом – в привычном для нее виде – стал разваливаться. Как будто она ушла вместе со своим временем. Ее мамы уже не было; я выросла и, хотя я ее любила, но уже не больше всех на свете; у ее любимой подруги Ани родился сын, а ее главный дом расползся по швам, и не осталось ничего и никого, для кого она была бы на первом месте.

Я сказала ей: – Бюро выполнило свою роль и потихоньку превращается в мирное болото, скоро будут нужны не экскурсоводы, а гиды. – Она неожиданно со мной согласилась.
– Надо что-нибудь найти, – сказала мама. – Может, за границей какую-нибудь работу? – и какое-то предвкушение авантюры у нее в глазах мелькнуло.

Мы с ней стояли на Жданова, под самой колокольней Высокопетровского монастыря, посреди мокрого снега.
– Конечно, надо что-то найти. Ты ведь на пенсию не собираешься?

– Нет, я не хочу на пенсию.

Мы еще поболтали и разошлись – она наверх, в Бюро, я – вниз, на Трубную, домой. Чем больше проходит времени, тем больше я уверена – у нее были какие-то идеи, какие-то рискованные, но соблазнительные планы. Какое-то «ну, вы у меня увидите!». И это осталось для меня одной из маминых загадок, нерешенных, – куда она так весело собиралась в свою последнюю зиму?..
Наверное, о ней надо было бы написать и провести экскурсию. У меня и была сначала именно эта мысль – написать «водибельный» текст и указать ее саму в качестве методиста. Но это было бы пожертвовать содержанием ради формы. Поэтому я буду здесь писать, что и как Бог на душу положит, привязывая это по возможности к московским адресам. Таких адресов, связанных с мамой, в Москве очень много, и я знаю далеко не все. Скорее всего, было множество других, страшно важных для нее, но мне не известных, или которым я не придаю должного значения. Я ни в чем не уверена. Маршрут по Москве идет зигзагом – при попытке как-то его скомпоновать, окончательно нарушается хронология, а я ее и так мало придерживаюсь.

«Нельзя любить то, чего не знаешь». Мама мне это повторяла часто и по разным поводам. Не согласна. У меня всегда получалось наоборот – сначала начинала любить и именно из-за этого хотела узнать. И вообще, мы, по-моему, только и делаем, что любим то, чего не знаем. Разве дети, например, не так любят мать? Сначала любят – потому что мама, а потом понемногу узнают... Я свою любила и люблю сейчас, но она для меня самый загадочный человек. Мама мне много чего не рассказывала и часто говорила не то, что думала, из педагогических соображений. Я ей тоже много чего не рассказывала и часто врала – из страха перед ее педагогическим вмешательством. И я не знаю, насколько хорошо она меня себе представляла. Она была не совсем обычной мамой, и я от нее всегда ожидала большего. Видимо, она меня тоже считала не совсем обычной дочерью и поэтому завышала планку... Собираясь о ней писать, я решила опереться на слова Высоцкого, цитирую по памяти: «Иногда в моих песнях люди видят то, чего я изначально не имел в виду. Но раз там это видят, значит, и это тоже там есть». Видимо, так же и во всем? Если я что-то в моей маме видела, значит, это тоже было? Но тот же Высоцкий, к которому я всегда обращаюсь, когда не знаю, как поступить, сказал: «Я ненавижу сплетни в виде версий...» Как быть? Что до сплетен, то их ходило множество, поскольку наше с мамой милое, обожаемое, единственное в своем роде Бюро – бабский коллектив и рассадник оных. А стихи Высоцкого – не Библия и не свод законов, он часто себе противоречил, он был – как и многие творческие люди, как и моя мама, человек настроения. Поэтому, как руководство к действию, выбираю строчку, пригодную на все случаи жизни: «Выбирайтесь своей колеей...».

Рассказывая о маме, мне придется много говорить и о ее родителях, моих бабушке и дедушке, и о себе. Интересно же знать, кто ее воспитывал и кто получился у нее самой.
Есть ее дневник за 53-58 гг., я буду его здесь цитировать. Не знаю, вела ли она дневник позже, – может быть, но мне об этом ничего не известно. Есть ее стихи, подозреваю, что это не все, но то, что у меня есть, дам в конце.

Я сейчас вот это, про стихи в конце, написала и вспомнила – Шеф однажды подарил тоненькую самодельную книжечку «Борис Пастернак. Стихи Юрия Живаго». Я прочитала, стихи мне понравились. И я дала эту книжку одному знакомому.

– А кто это Живаго? – спросил он. – Это что, переводы?
– А кто его знает, наверное, - сказала я.

Это был год 81-й. Я спросила у мамы, кто такой Живаго, и она выругала меня за безграмотность. И рассказала это Шефу – как хохму. Наверно, так: «Станислав Стефаныч! Тут, оказывается, никто не знает, кто такой Живаго!..» Когда мы после этого поехали в Шахматово – ждали автобус на Жданова, Шеф пришел страшно веселый и, пожимая всем руки, говорил: «Живаго! Всем вам Живаго!»

Владимир Батшев в Париже

2007-06-04T09:27:00.000-07:00

смотреть и слушать:

Как первые капли дождя
стучат в не проснувшихся ящиках
письма газет
Мой город!
который
в моторах повтора
себя повторяет
как ночь отражается в комнате темной
Шофер коренастый
ведет незнакомым проспектом
микроавтобус свой низкорослый
навстречу –
еще красоту не успев навести
девчонка –
быстрее чем эхо от стука ее каблуков пробегает
Река разломилась пунктиром моста
на два рукава от рубахи
как хлеба кусок
пополам
с лучшим другом ты делишь –
река разломилась пунктиром моста.
О ты, геометр!
движеньем
сумеющий в раз
отличить ремесло от прилавка?

Михаил Гробман

2007-04-19T09:39:00.000-07:00

Чтобы увеличить изображение, нажмите на него курсором

Читает автор

Maрк Ляндо: из книги стихов

2007-04-08T05:30:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

Составлення и изданная Алексеем Бердниковым, эта книга -- уникальное событие в современной русско-язычной литературе. Предисловие АБ. Ниже воспроизводятся наудачу открытые страницы.

Юрий Одарченко и Сécile Odartchenko

2007-03-08T07:52:00.000-08:00

Писательница и художник Сесиль Одарченко, дочь поэта Юрия Одарченко (1903-1960), живет во французской провинции недалеко от Бове, в местах, связанных с именем Жерара де Нерваля. Она еще и издательница поэзии, а эта ее деятельность протекает в столице зеленой Пикардии, Амьене.

В основе творчества Сесиль Одарченко лежит – подобно скрытому в реке порогу – судьба ее отца, поэта эмиграции, издавшего при жизни одну маленькую книжку стихов, перипетии его семейной жизни и трагический конец (он сам пресек течение своей жизни). Об этом ее будущий роман «Соленая плоть».

Эмигрантский самиздат отца и книга дочери

"Почему все публикуют фотографии отца последних лет его жизни, больного, утомленного? Мой любимый снимок -- где он красивый, радостный, влюбленный", -- говорит Сесиль. Фото 1930 (?) года.

Гуашь Юрия Одарченко. 1957, 46х55. La Favière, на юге Франции.

Сесиль Одарченко

Нерваль

Жерар де Нерваль (1808-55) провел свое детство в Мортфонтен, в Валуа, чьи окрестности послужили сценой для большинства рассказов цикла «Дочери огня» (1854). «Анжелика» появилась сначала в «Контрабандистах соли» (1850) вместе с другим рассказом, «Аббат из Бюкуа». «Песни и легенды Валуа» были помещены в приложении к «Сильвии».

Место, где прошло мое детство, – стоявший на отшибе дом, – вот мое наследство, предопределившее места моего писательства и, самое главное, – выбор моего дома в Пикардии. Нужно, чтобы это место было русским.

Я открыла его по таким приметам: во-первых, дома со стенами из деревянных стояков, где заполнителем послужила смесь из глины и соломы; потом зиявшие дырами амбары; березку посадила я. Мне нужно было воссоздать очертания моего южного сада, где каменную соль, растворенную под землей, извлекали большими деревянными лопатами. Я насадила изгородь из бамбука, пальму, кусты роз, настурции, в глубине сада – тыквы. Ибо землемерие – страсть писателя – может удовлетворить и очень маленький участок земли. Гельдерлин мерил шагами свой собственный в течение сорока лет.

Нужно было много книг, среди которых наличествовал бы привилегированный автор, Жерар де Нерваль. Мой дом – в пяти километрах от Сен-Римо, где находится замок Анжелики, «дочери огня».
Ею я была еще до того, как узнала себя в Анжелике, потому что мой брат подарил мне книгу того же автора, «Балкис, или царица Савская». И я тоже была королевой, мой отец этого захотел, постановил и расписался. Жерар стал моим эзотерическим проводником, что ему наверняка не было бы неприятно.

Замок Сен-Римо

Как объяснить, не ссылаясь на таинственные связи и знаки, мое открытие Сен-Римо? До сих пор не могу понять, что меня навело на его след. Лишь прочитав в Библиотеке Арсенала книгу Жака Буланже, который повторил с часами в руках все путешествия Жерара пешком, на двуколке и в коляске, составляя карту его рассказов об Иль-де-Франс, я обнаружила, что он не исследовал мест, связанных с Анжеликой. Для того ли, чтобы эта новелла осталась черной дырой, девственной тайной?

Эта тайна руководила уже его писательством. Рукопись аббата де Бюкуа, рассказывающую историю Анжелики, Жерар просмотрел на Франкфуртской ярмарке, но тогда ее не купил. А потом, одержимый совпадениями, намекавшими на трагическую судьбу его матери, захотел приобрести ее любой ценой. В этом мог помочь ему друг, хранитель Библиотеки Арсенала. Стоя перед его дверью, он боялся позвонить; его охватывал ужас при мысли, что сейчас он разбудит призрака. Библиотекарь вспомнил, что видел эту книгу в своих запасах. Он извлек ее из-под толстого слоя пыли и отдал Нервалю.

После смерти последнего происхождение истории Анжелики показалось ему достаточно интересным. Он написал «Подлинную историю Анжелики» и завещал своему сыну ее издать. А тот забыл ее в фиакре, потом нашел, опубликовал.

Когда я пришла в Библиотеку Арсенала, я оказалась ее первой читательницей, мне пришлось попросить нож для разрезания. Как же я все-таки узнала о ее существовании? Мистерия библиотек, ее Жерар так хорошо описывает в начале своей новеллы. Место гибели, но равно и пристань для самых неимущих, клошаров.

Книги не исчезают. Некоторые замки тоже. Замок Сен-Римо, чьи владельцы сознают его литературное значение, существует и ныне. Они сберегли документы. Совсем недалеко расположены Бюловы пруды, где он должен был драться на дуэли. Но дуэль с парнем-колбасником невозможна.
Соблазняя Анжелику, дочь владельцев замка Сен-Римо, ему пришлось доставлять паштеты и прятаться во время трапез под столом, и там целовать дивные лодыжки в шелковых чулках.
Для ночных встреч с нею он воспользовался помощью субретки, принимавшей его в своей комнате под крышей. И туда поднималась Анжелика. Потом они бежали вдвоем в Италию, украв серебряный столовый набор и подрожав от страха на таможне города Крей.

А потом… Но прочтите «Анжелику» сами и посетите Сен-Римо и другие места, которые Нерваль сумел воссоздать, передав нам очарование смеющегося и цветущего края, где в роще вблизи Сен-Римо, в ложбинке цветут весной дикие орхидеи. Это двуполый цветок, редкий и охраняемый; я полагала, что он отступил в более дикие районы Шампани и Арденн, но он, подобно грибам пестрый зонтик и цезарский, растет лишь там, где по земле ступают поэты, мечтая и собирая травы…
Быть может, его много в укрытии от нескромных взглядов, поскольку Жерар здесь однажды долго сидел, мечтая о своей матери?

Перевод НБ

Остров Патмос. 1984. Холст, масло. 61х38

Ферма в Лонге. 1969. х., м. 57х48

Кооператив Фруасси. 1968. х., м. 67х48

Автопортрет в шляпе. 1983. Картон, гуашь, пастель. 110х66.

Автопортрет. 1983. Картон, гуашь, пастель. 110х6о.

Автопортрет с кардиналом. 1983. Картон, гуашь, пастель. 120х60.

__________________________

В этом году Сесиль О. представляла на фестивале Весна Поэтов Пьера Гарнье, писателя-германиста и визуального поэта, человека сложной судьбы, заставившей побывать его – вместе с Элюаром, Арагоном и столь многими – в лагере сталинистов. И ныне еще он психологически не вполне освободился от «плененного сознания» юности.

Марк Харитонов. Стихи о живописи

2006-10-24T06:48:00.000-07:00

Рождение акварели

Г.Э.

Первый мазок по листу увлажненной бумаги
Кистью еще без краски, прозрачным по белизне.
Отсвечивают очертания тела, изгиб бедра,
Нежные купы деревьев, набухшие облака.
Все уже видится ясно. Не огрубить бы теперь, не испортить,
Проявить прозрачное для других.

Глаз художника

Посмотрим сквозь этот глаз. Застывшая протоплазма,
Разрастаются, ветвятся все гуще кристаллы,
Цветы и листья сияют гранями – окаменели,
Как драгоценности, навечно, чтоб не завянуть.
А тут что? Белокаменные фигуры среди пустыни,
Точно памятники облакам. В высоте над ними
Проплывают еще способные стать чем угодно.
Отвернешься, посмотришь снова – уже другие.
Глянем теперь сюда. На водах цвета бутылки
Между листьев кувшинки, словно плавучий остров -
Карточный домик. Вальты улыбаются дамам,
Не тревожась о ряби – приближающемся дуновении.
Что-то при нас происходит. Нежилые коробки без окон
Смяты обломками камнепада, как консервные банки.
Препарированая фигура из сочленений и мышц,
Увита цветными сосудами – проволокой механизма.
Задерживаться здесь не будем, рядом в разгаре праздник.
Кувыркаются флаги, дома, отменено тяготение,
Навеселе колобродят деревья, разводит лучами
Солнце, нарисованное ли ребенком, увиденное во сне ли.
Вот и художник – ребенок, заросший годами,
Как слоями древесных колец. Сквозь кору на щеке
Проступает лицо коровы, подсолнух – воспоминание
Обо всем, что не исчезает, пока хранится внутри.
Что ж, пора возвращаться в мир привычный, знакомый.
Но что с ним успело случиться? Как будто снялась
Поволока с переводной картинки, очертания, краски
Прояснились, освеженные влагой, – обновился зрачок.

Поздний Пикассо

Женщина и мужчина, соединенные чудовищной силой,
Поединок, корежащий, как коррида,
Выползшие из орбит глаза, оскал, поцелуй или пожирание,
Вдавленные одно в другое, перепутанные тела.
Чья тут рука, чья нога? Вместе несет в провал,
Где распадается разум, где все восторг или ужас,
Предчувствие неизбежного. Очнешься, вспоминаешь другое,
Называемое нежностью и красотой. Девочка ведет под уздцы
Усмиренного Минотавра. Художник посмеивается над собой:
Обессиленный карлик любуется пышной плотью,
Тычет кистью в округлости, в курчавую щелку.
Вот что прекрасно в искусстве – если забыть о безднах,
Лишь прикрытых поверхностью. Рука ведет кисть сама,
По ту сторону мастерства – от всего надо освободиться.
Обреченный бык, упрямый мужской бодец. Умиротворения нет
И на девятом десятке. Неизбежность покоя страшит,
Как разложение тел, как видение смерти,
Глянувшей однажды из зеркала. Измученные глаза,
Скорбный рот, оголенный череп автопортрета –
Желание до последнего сопротивляться,
Оставив потом в мастерской пустой белый холст,
Словно дверь, открытую в неизвестность.

Хаим Сутин

Хаим – жизнь.
Курица оцепенела в руке местечкового резника,
Блеск ножа, вспышка яростной крови,
Крик застрял в перехваченном горле – кажется, навсегда.
Жизнь – попытка освободиться, вытолкнуть крик.
Голый юноша с детской губастой улыбкой
Смотрит на чистый холст, как влюбленный на девушку,
Обмакнул осторожно кисть в красную краску –
Брызнула первая кровь, вскрикнул первый мазок.
Алая рана рта, нервно сцеплены пальцы,
Многоцветно пульсируют жилы, напряжены,
Беспокойно вздернуты плечи, взбудоражены складки,
Изумленье смещает черты, лицо живее, чем в жизни.
Мир неправилен, вздыблен, тревожен, если не омертвел.
Кисть в руке – сопротивление небытию. Ребе сказал:
Не изображай ничего, что имеет душу, это запрещено.
Краски вопят с холста: разве мертв натюрморт?
Пейзаж освежеванных тел, распятых, цветущих кровью,
Ритуальная бойня, молитва, заклинание боли.
Вскрыта земля, копошась, расползаются склоны,
Обнажены потроха цвета глины, пульсируют жилы дорог,
Взбаламучено, взбугрено небо, рощи срываются с места,
Деревья летят кувырком с горы, запутаны волосы-ветви,
Дома вцепились корнями в землю, наклонились не в сторону ветра –
Против ветра, чтоб удержаться на крутизне.
Жизнь – попытка держаться.
Только с кистью в руке одолеваешь тревогу,
Если ты без нее – значит, спишь или пьян.
Хаим – жизнь.
Спит художник на просохшем холсте, укрывшись едва просохшим.
Под ним и над ним вздымаются, дышат холмы,
Дорога, взобравшись на гору, повернулась, глянула вниз –
Кружится голова. Дома громоздятся на плечи друг другу,
Заблудилось под ними облако, освежеваны красные крыши,
Вздуты реки цвета рубина. В ущельях, рощах, оврагах
Проявляются вдруг обитатели – застигнешь врасплох,
Отведешь на мгновение взгляд – больше уже не увидишь,
Не сможешь вернуться, заблудишься в складках мира.
Хаим – жизнь.
Ты, наверное, много страдал? –
Спросят его. Я был счастлив всю жизнь, –
Улыбнется художник детской губастой улыбкой,
Спрятанный в катафалке, чтобы проникнуть в город,
Который сравнил однажды с телом, цветущим кровью,
Мимо постов оккупантов – и там умереть в больнице.
Кровь, наконец, прорвется.
Крик предсмертного счастья,
Молитва огненных красок будет звучать с холстов.

Черный квадрат

Вымести мусор обыденности, очиститься
От подробностей, жирной мушиной сыпи,
От газетного копошения, освободиться
От половинчатости полутонов, подняться
Над салатом пресных пейзажей, над пустяками
Подбородков, носов, бородавок. Выше
Чистота и легкость, энергия диагонали
Без заботы о цели, горизонталь покоя
Без постельной пошлости. Белизна
Обобщает радугу. За ее пределом -
Полноцветность черного, негатив сияния.
Долго его не выдержать – дышать нечем,
Надо снова спуститься. Радужные цвета
Расцветают в капельной призме. На зеленом лугу
Задирают головы дети, скачут, кричат.
Божья коровка с лакированной красной спинкой,
Щекоча, пробирается по руке
С мягкими неостриженными ноготками.

Вечность

Галерея скульптур. Тема: «Вечность».
Материал: песчаник или песок.
Степень плотности не имеет значения,
Как и меры объема, веса,
Единицы времени или таланта,
Не говоря о подписях. Ветерок
Выдувает где песчинку-другую,
Добавляя оспин в лицо, где осыпет
Сразу струйку. Материал возвращается
Дюнам или пустыне.

Натюрморт

Бутоны в вазе с водой
Распускаются
Становятся цветами
Уже убитые
Другие в саду
Увядают раньше
Жить остается
Натюрморт

* * *

Г.Э.

Расплыв бесспорной самовольной краски,
Полет на гребне пойманной волны,
Движенье кисти без поправок – ощущаешь,
Как в мире все напряжено, едино,
Твердеет, набухает.

Галина Едельман. Живопись Galina Edelman (Moscou)

2006-09-26T08:17:00.000-07:00

Натюрморт. 1960 (х.,м . 51х61)

Желтая роза. 2001 (х. к., м. 80х49)

Портрет Марка. 1988 (орг., м. 88х59)

Автопортрет. 1981 фрагмент (бум. темпера 46х60)

Всеволод Некрасов. Вариус и автор (предисловие к книге Михаила Соковнина)

2006-09-17T08:08:00.000-07:00

Прошу прощения у Всеволода Некрасова: его предисловие здесь без его разрешения. Верно, такая уж у него судьба... Но на письма он не отвечает, а дозвониться в Москву из Парижа надо уметь.
У меня смягчающее вину обстоятельство: книгу я получил с дарственной надписью от вдовы Михаила, Наташи Булатовой в январе 1999 года, по моем возращении "в мир", то есть в Париж и к литературе. И кто мог бы о Соковнине сказать лучше и тоньше, чем сказал Вс. Н. в предисловии к "Рассыпанному набору"? (Мне в 1977 г. приходилось рассказывать впервые самые известные вещи. И не просто, а "пробивать"!)
Книги ныне тонут в бумажном потоке. Произведения повисают в каком-то пространстве несуществования. Невостребованности, как говорят. Вплоть до рассуждения, попавшегося мне однажды в интернете: мы ждали-де шедевров от Самиздата, а когда его разрешили и всё напечатали, то шедевров не оказалось...
Несомненный, на мой взгляд, шедевр – "Обход профессора" Соковнина. Где же упоминания о нем? Слышали ли? Читали ли? А ведь напечатан. Предположим, "Ковчег" был недоступен в голиафово время. Но вот книга, изданная в Москве, напутствуемая поэтом и другом.

Вадим Крейд. Сознайтесь, гражданин Блок

2006-09-14T07:54:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором, а потом еще раз на иконку внизу

Библиография Вадима Крейда

Игорь Шелковский: скоро выставка

2006-08-30T03:58:00.000-07:00

1970 бумага, графит

1974 дерево, темпера (коллекция А.Сидорова)

2004 масло, картон

Аркадий Ровнер. Черная овца (из книги "Пеленание предка")

2006-08-07T11:13:00.000-07:00